Написанная в 1996–97 годах, она зафиксировала тот исторический момент, когда автор пытался «сыграть в фантаста», оставаясь в душе бытописателем и философом. Время создания повести — апогей «лихих девяностых», эпоха онтологического слома, когда исчезала страна, ведомства, и «вся вертикаль разбежалась по могилам и в кооперативное движение».
Леонидов фиксирует не абстрактный переходный период, а конкретную метафизическую реальность мира ЧИФов, ваучерных отстойников и борьбы за металлолом, который становится не просто фоном, но новой действительностью.
Эта повесть — мост между камерными, почти исповедальными школьно-студенческими этюдами и более поздней, жесткой прозой. В ней впервые с такой силой проявляется гибридный жанр «юмора-ужаса», который сам автор определит как попытку посмеяться над собой сквозь ледяной липкий страх перед реальностью 1990-х.
Это уже не поиск пера, но еще не умудренная опытом классика — это текст-свидетель, фиксирующий точку бифуркации как личной, так и общенациональной судьбы. Особую ценность повести придает то, что в ней отпечатались и отчаянные попытки гибнувшего (фактически - он об этом напишет в повести) автора вписаться в коммерческое книгоиздание, и особенности камерного исполнения «для друзей», первых читателей, со смехом узнававших себя в героях.
Критик Э. Байков, характеризуя это произведение, отмечает его «молодёжную лихость, особый драйв, который может быть только у молодого писателя». Действительно, «Тень Солнца» обладает кинетической энергией, почти физически ощутимой.
Этот драйв создается монтажом нескольких сюжетных линий: тюремный лагерь с рецидивистом Толчёным, офис ЧИФа «Кубилон» с предпринимателем Мухиным, шпионский заговор ЦРУ в вымышленной республике Гугаине и древняя мистерия в Арцаве — все эти линии сплетаются в единый клубок. Язык повести также работает на создание уникального ритма: смесь блатной фени, философской рефлексии и бюрократической тарабарщины. Вот как, например, описывается побег Толчёного от преследователей: «Толчёный юркой крысой нырнул в малоприметную среди зарослей жасмина дыру в заборе… Бежал, как чемпион на олимпиаде, и взял бы кубок — если бы судейская коллегия его бег видела».
Центральная метафора повести — «Колба коммунизма», или Матка Вселенной. Инженер Юлий Гаевич Забродилов создал установку, которая из темной материи могла лепить что угодно — настоящую скатерть-самобранку. Однако результат оказался не раем, а адом. Леонидов формулирует эту мысль с предельной ясностью: «Бог не строил ада… Бог построил рай. Адом рай сделали люди». Забродилов, советский технократ, не учел главного — кому он дает абсолютную власть над реальностью. Включение рубильника на заброшенном заводе оживляет не только электричество и фантастические молнии-спрайты, но и первобытные ужасы коллективного подсознательного.
Показательно, что повесть балансирует между двумя полюсами. С одной стороны — автобиографический герой-рассказчик, бывший философ, редактировавший Канта и Гегеля, с его наивным гуманизмом, тоской по «велюровым креслам-добрякам» и попытками осмыслить реальность через библейские аллюзии и древнюю мифологию. С другой — фигура Кэфа Очевидности, предпринимателя Мухина, прагматика до мозга костей, который изрекает убийственные истины: «Единственная подлинная правда о жизни в том, что её нет». Вся повесть — это диалог-спор между философом и дельцом, между совестью и эффективностью. Леонидов уже не выбирает сторону, а показывает их неразрывную спайку, что и является признаком зрелости: «Парадокс внутренних ограничителей мысли в том, что они одновременно и абсолютно необходимы, и совершенно добровольны».
Мухин — гениальный образ «человека 1990-х», лишенного иллюзий. Он цинично заявляет: «Если я не украду эти активы… их украдёт кто-то другой. Весь смысл мировой морали, по-твоему — в том, чтобы лично мне было плохо, что ли?!» Однако именно он спасает девушку с моста и организует уничтожение зараженной зоны. Леонидов не клеймит своего героя, а показывает его как продукт среды, где либеральные свободы оказываются обоюдоострым оружием.
Еще один парадоксальный персонаж — Вася Толчёный, вор-медвежатник, который любит книги и Шекспира, ходит в тюремную часовню. В финале он выбирает галлюцинацию — первую любовь Серафиму Аржанову — вместо реального спасения: «Обнимая Серафиму Аржанову, он не понимал, что обнимается со стеной». Его растворение в думающей плесени заброшенного завода становится метафорой того, как старая, советская, лагерная Россия уходит в небытие, превращаясь в сырой абрис на стене истории.
Особого внимания заслуживает мотив «думающей плесени». Плесень на стенах завода — это не просто грибок, а материализованная ненависть и безумие, накопленные веками. Она способна создавать «человекообразные рисунки» и управлять стаями бешеных крыс. Это антипод разума — спонтанная, агрессивная, коллективная темная энергия, высвобожденная технологией и безответственным вмешательством в природу мироздания.
Сатирическая линия повести — описание вымышленной республики Гугаины, где граждан заставляют признавать себя «параллелепипедами» под портретом маньяка Сдивана Фанеры. Леонидов создает жесткую пародию на постсоветское нациестроительство: «И проникался звериной ненавистью ко всякому, кто не хочет считать себя параллелепипедами». ЦРУ здесь предстает бездушным заказчиком, посылающим «нежалких» туземцев в русскую аномалию, а американские советники оказываются циничными манипуляторами, которым нет дела до судеб их подопечных.
Важно, что «Тень Солнца» — это не развлекательная фантастика, а философский хоррор-триллер о том, как тень от уходящего света старого мира превращается в самостоятельную, пожирающую субстанцию. Повесть фиксирует момент, когда история перестала быть линейной, превратившись в «червоточину часу-простору», из которой можно выпасть в любой кошмар — хоть в древнюю Арцаву к людоедам, хоть в бесконечные лабиринты заброшенного цеха, где время остановилось.
Факт, что после этой повести Леонидов несколько лет молчал в писательском смысле, крайне показателен. «Тень Солнца» оказалась текстом-катарсисом, текстом-опустошением. Автор, как и его герой, «выдохся и не знает, что сказать». Он задал все главные вопросы:
- что будет, если человеку дать всё мгновенно?
- Что страшнее — голод или абсолютное изобилие без внутреннего нравственного закона?
— и не дал утешительных ответов. Герой-рассказчик в финале не побеждает, а лишь констатирует: «Каждый раз человечество создаёт яды, чтобы обеззараживать предыдущие яды… Мы латаем дыры, но так, что возникают новые».
Такая концентрация экзистенциального ужаса требует паузы, чтобы «перевариться» в личном опыте писателя. Молчание стало формой осмысления, необходимой перед переходом к новому этапу творчества. И сегодня, спустя четверть века после создания повести и после ее реставрации в 2021 году, «Тень Солнца» читается не как документ ушедшей эпохи, а как пророчество о мире, где границы между реальностью и кошмаром, прошлым и будущим, человеком и чудовищем окончательно стерлись.
ТЕНЬ СОЛНЦА, Повесть, полный текст =>
https://denliteraturi.ru/article/6130
Виктор Ханов, литературный критик