Нами, по домашнему-босая, в затрапезной юбке -«пахи» [32] и простеньком драпи [33], с небрежным роспуском роскошных волос, сидела у себя во дворе, обрабатывала финики и думала о том, как бы уговорить своего Уту купить в дом новую керамику.
- Тоже мне, дом! – ворчливо фыркала она, как и положено мыслителям, перетекая от частного к общему. – Даже окон нет! Вон, у соседей, как положено, дом с окнами…
Нами привычно, даже со скукой завидовала богатой соседке Лиру. Жена зубного врача, «бездельница», ленивой кошкой прикрыв глаза, блаженствовала под тростниковым навесом «видом напротив». За Лиру финики перебирает рабыня, и новая керамика ей уже куплена.
Хотя в целом она неплохая девчонка! Нами с ней с детства дружила, только вот имущественнный вопрос их потом «немножко рассердил». Правда, с одной стороны… Увы, но только со стороны Нами. Потому что Лиру делала вид, будто ничего не случилось, будто она и вовсе не разбогатела – что Нами бесило ещё больше…
- Устроилась, как богиня! Зубной врач имеет много серебра, за то что всем делает больно. Даже царям… А ему-то самому, вообразите, делает больно только эта… И-эх, я б развернулась!
Пока Нами предавалась скучно-повторяющемся брюзжанию «про себя и о себе» - кривоватые, потемневшие от времени ворота общего для нескольких жилищ дворика распахнулись, и буквально влетел муж Лиру, состоятельный крепыш-сосед Анда.
Он был растрёпан, по одежде маслянисто расползались пятна испарины, не столько от бега, сколько от нервов, обильно потела и лысая жреческая голова, лоснясь на Солнце, а глаза горели от ужаса. По пути, перебегая общий дворик, он – видимо, для моральной поддержки, прихватил свою жену, прекрасную холёную Лиру, и теперь запыхливо, не по-мужски – опирался на её руку, позвякивавшую золотыми браслетами.
- Нами! Нами! - закричал Анда, едва переводя дыхание. - Ужасную весть принёс я тебе на порог! Беда, беда!
Нами не столько по словам его, сколько по его виду сразу поняла, что он не шутит. Вскочила, уронив корзину. Финики тревожно рассыпались, но на них – обычно желанных – никто теперь не обращал внимания.
- Что случилось, Анда? Что случилось?! Говори скорее!
- Да, Анда – поддержала Лиру – неужели всё вышло так, как ты и боялся?!
- Именно так! Нами, твоего Уту… - прохрипел Анда, хватаясь за сердце. - Его арестовали! Бросили в застенок! По приказу самого царя!
Лицо Нами побелело алебестром...
- Как?! За что?! Ута же просто жрец, толковник, он же ничего украсть не может, даже если бы и захотел!
Анда, успокаиваясь, начал рассказывать, прислонившись к грановитой стене из сырцового кирпича:
- Это началось с главного жреца, верховного толкователя Ме, Гины. Ты помнишь его? Он же сын Энгильса, прежнего верховного жреца! «Золотая молодёжь»! К нему, как к инспектору толкователей и судье Ме, припёрлась толпа «обиженок».
- Твори, говорят, суд, по-правде Ме, приспичило нам – так, что даже кушать не можем! Потому что нечего нам кушать стало… И кусок в горло не лезет, от поругания справедливости И к тому же – не стало этого куска, отчего-то!
- Люди есть люди. – язвительно улыбнулась умная Лиру, понимавшая случившееся не хуже учёного мужа. - Пока царь и царица воровали имущество и земли храмовых хозяйств – людям это было по ki-uru(*пофиг). Но когда до них дошло, что, оказывается они получали всякие жизненные блага с этих имуществ храмов… Ах, какая неожиданность! – саркастически скривилась жрица зубоврачебного жреца, острая на слово, как сама зубная боль.
- А теперь не получают, харчеваться им негде стало - в них тут же проснулось благочестие и священная ревность к обобранным божествам…
- Так вот – снова перехватил инициативу Анда - Гина начал говорить, причём на площади, и не шёпотом, заметь, что царская семья захватывает земли, забирает скот, который по праву принадлежит храмам. Он заявил, ссылаясь на старые священные таблицы:
- Всё вокруг колхозное, всё вокруг богов…
Лиру, видя, что муж совсем выдохся, и нервно утирает обильную испарину с шарообразной глади бритой головы, решила ему помочь с предысторией:
- Гина, сын Энгильса, учит уже давно: мол, нагим ты пришёл в этот мир, и нагим уйдёшь из него! Ничего не принадлежит тебе, как ничего не принадлежит и мне: Ме не ждёт от нас платы за всё, что дало нам даром - но ждёт, что мы тоже не потребуем платы с других! Всё, что есть – принадлежит Ме, но не тебе и не мне…
- И что же царь? - еле смогла выдавить из себя отекавшая, оплавлявшаяся слезами Нами. Она уже обо всём догадалась, хотя речь пока шла про инспектора жрецов Гину, а её мужа, вроде бы, никак не касалась.
- Царь разозлился! - нашёл в себе силы продолжить Анда. - Приказал схватить Гину, и бросил его в темницу! А потом царь решил проверить, что скажут остальные. Он посмотрел на твоего Уту, ведь после ареста Гины Ута как бы исполняет обязанности старшего жреца толкования Ме.
- Ну, ну, не тяни! Говори же скорее!
- Царь говорит ему: ладно, говорит, Гину убрали. Будет знать, как вперёд царя умничать! Теперь ты главный жрец-толковник. Что ты скажешь по поводу МОИХ земель и скота? Ну, как бы в вопросе намёк на правильный ответ, тебе не кажется?
Нами закрыла рот рукой, предчувствуя самое худшее.
- И Ута, бедный мой Ута, - Анда понизил голос до шёпота.
- Какой же он твой?! – неуместно взревновала Нами – Когда он мой?!
- Нами, добрая Нами, мы с ним за одной партой отсидели дольше, чем ты с ним спала в одной постели! Ах, как я страдаю!
- Что не спал с ним в одной постели?!
- Я в хорошем смысле! – недоумевал учёный муж склонности женщин всё понимать буквально и плоско. - Ну, да не суть… Он сказал то же самое, что и Гина! Он тоже заявил, что всё принадлежит богам и храмам! Зачитал наизусть: «тот, кто думает о себе, может быть успешным или неудачливым, одарённым или бездарным, умным или глупым, но во всех случаях он равно он не стоит сострадания и не заслуживает уважения. А достоин их только тот, кто думает обо всех».
- Прямо так и сказал?!
- И без запинки…
- Ой, гиджа ( *«дурак» )! - простонала Нами, обняв свои смуглые острые скулы ладошками.
- Царь пришёл в ярость, - объяснял Анда то, что уже не нуждалось в объяснениях. - И Ута отправился прямиком в застенок к Гине! Они теперь вместе там, с отбросами общества, в печали и сырости!
Нами заплакала.
- Но почему царь так жесток? Неужели нельзя было просто объяснить?
Анда пожал плечами:
- Царю не нужны объяснения. Ему нужны послушные жрецы. Потом царь, видимо, решил, что надо проверить всех, кто хоть немного разбирается в этих старых правилах. Он посмотрел на меня, такого же жреца, как они, и спросил:
- А ты что, Анда? Ты тоже жрец! Что ты скажешь?
Нами с надеждой посмотрела на соседа.
- И что же ты сказал, Анда? Ты же самый умный из нас!
Анда, который до этого выглядел испуганным, вдруг выпрямился, и на его лице явилось самодовольное выражение.
- А я один выдержал это испытание. Не зря в школе я каждый предмет по три раза пересдавал, не то, что твой Ута! Я сказал царю: «Ваше Величество, я же зубной врач! Я привык всегда в рот смотреть!
- И что же ты у меня во рту увидел, мудрый Анда?
- Ваше величество, зуб принадлежит не тому, в чьёй он десне, а тому, у кого в руках клещи! А про земли и скот я ничего не знаю…
На что государь изволил рассмеяться, а царица меня даже по плечу похлопала…
Анда опомнился, что хвалит не ту сторону, на которой должен быть, и вывернулся:
- …Как торговка на базаре, право слово, хлопает жреца по плечу, никакой при дворе не осталось культуры!
Нами глянула на него с изумлением, а потом не выдержала и горько рассмеялась сквозь слёзы.
- Значит, - сказала она - пока ты лечишь зубы, Уту сидит в темнице за то, что знает священные законы…
- Именно! - кивнул Анда, не чуя подвоха в вопросе - Быть зубным врачом в такую смуту - великое благословение!
***
Нами собирала передачу для Уты. Для мужа, который оказался в царском застенке только за то, что… в голове не укладывается! За то, что он делал своё дело, исполнял свой служебный долг, за которой получает (последнее время, правда, чаще не получает) зарплату в Храме! За то, что сказал правду Ме о земле и имуществе, которую в Лагаше знает каждый ребёнок, потому что тут всякая учёба с этих простых истин начинается…
Нами думала об этом – и дом, небогатый дом теоретика, казалось женщине, гудел от горя и суеты. На самом деле это просто в вытяжке загулял бродяга-ветер…
Сосед Анда, юркий зубной врач, крутился с участием вокруг, как мотылёк. Рядом с ним топталась и его ироничная, но сердобольная супруга.
- Ох, Нами! Ох, горе-то какое! - причитала наёмной плакальщицей Лиру, заламывая тонкие руки. - Как же он там, в сыром месте, без масла, без еды?
Нами пыталась что-то выведать у Анды про тюрьму и тамошние нравы, но Анда в тюремных вопросах был совсем беспомощен. Он не только сам никогда не приближался к тюрьме ближе трёх кварталов, но и никто из его знакомых, до сегодняшнего дня, туда не попадал.
- Чем помочь, Нами? Может, пойти к страже и… и настучать им по зубам? – храбрился сосед и друг семьи. А потом предсказуемо шёл на попятный - Нет, это тоже не зубное дело…
Нами отмахнулась от суетливой пары, в душе, однако, благодая их за беспокойство.
- Спасибо вам, соседи, но мне нужно собрать то, что согреет его и напомнит о доме, - тихо сказала она.
Первым делом Нами занялась пивом. Жители Лагаша в обиходе водили поговорку, которую, как и всё остальное, передали нам в клинописи: «Тот, кто не знает пива, не знает ничего хорошего». Ута всегда рассматривал пиво не как «просто питьё», для него оно было мистерией-посвящением богине Нинкаси, покровительнице пивоварения.
Нами взяла самый большой кувшин для напитков. Внутрь, благословением богини пивнушек Нинкаси, полилость особое пиво. Прекрасный бодрящий напиток с удивительной гладкостью и лёгким шипением, а аромат его был сладковато-пряным, потому что в него добавлялись растертые финики, чтобы подсластить.
- Пусть Нинкаси пошлёт ему сил, пока он пьёт, - прошептала Нами, плотно закрывая горловину навощёной тканью.
Дальше следовало главное блюдо. Нами решила приготовить для Уты его любимый « Ту’ху » (*это шумерский вариант чего-то среднего между нашими борщом и тушенкой ).
В большую корчагу любящая жена заложила мясо говяжьей ножки, залила водой и добавила жир. Всё это должно было томиться долго. Затем она бросила соль, щедро плеснула пива (чтобы мясо стало мягче), добавила лук, дикую рукколу, кинзу, сладкий загросский шалот, тмин и даже свеклу, чтобы цвет был как надо. Наконец, сверху, для особого аромата, она бросила толчёные лук-порей, чеснок, кориандр, виноградный лук и ещё немного свежей кинзы.
- Пусть думает, что сидит на пиру, а не в темнице, - пробормотала Нами, перекладывая густое, ароматное «Ту’ху» в крепкий глиняный горшок.
Наконец, десерт. Профессиональные кондитеры делали изысканное «мерсу», но Нами экономила: она сделала вкусняшки сама, домашние «мерсу». Она истолкла сушёные финики в густую, липкую пасту. Затем взяла горсть порубленных фисташек. Смешала всё это вместе, скатала маленькие, плотные шарики - вроде конфет.
- И это ему, - Нами сурово сжала губы. - Пусть хоть сладость дома вспомнит, гиджа!
Когда корзина была собрана - тёмное пиво, горячий, пряный «Ту’ху» и сладкие фисташковые конфеты - Нами подняла её.
Анда и Лиру стояли рядом, заботливые, взъерошенные, но такие… бестолковые!
- Я могу проводить тебя до ворот узилища! - предложил Анда.
- Нет, - твёрдо сказала Нами. - Я пойду одна. А вы, пожалуйста, следите, чтобы никто не трогал наш двор, пока я не вернусь. Лиру, к тебе особая просьба: присмотри за детьми, они у меня ешё те… Сама знаешь, соседка…
- Да какой разговор! – заполошно закивала Лиру. – Присмотрю, пусть у нас ночевать сегодня остаются… А то мало ли? Шутка ли?! Оскорбление величества, вдруг обыски, то да сё…
Нами крепко пожала руку этой мужественной женщины, шумерским жестом, выше локтя, за то, что она так бесстрашно подставляла голову под чужие беды. Вот это и называется в Лагаше добрососедством!
И, неся тяжёлую корзину, полную любви и горячего запаха дома, Нами отправилась к мрачным стенам темницы, чтобы подарить своему мужу немного тепла в каменном плену.
***
Нами подошла к воротам темницы. Необычные, устрашающие видом двери, каменная пасть, охраняемая самыми свирепыми воинами, которых только мог нанять царь - наёмниками-эламитами. Они выглядели устрашающе: в руках шипастые щиты и свинчатые плети, на поясах мечи и кинжалы, а взгляды - как у хищников, привыкших к крови.
- Стоя твоя! - рявкнул один из горцев, преграждая путь, и на эламский манер угловато коверкая слова. - Никому посторонним вход в застенки воспрещён. Указы царя ваш!
Нами почувствовала, как заныло сердце, но виду не подала. Она грациозным жестом поставила корзину на землю.
- Я Нами, жена жреца Уты, - спокойно сказала она.
Эламиты переглянулись. Один из них, самый рослый, прищурился, в мучительном для слабоумного процессе припоминания.
- Нами… Скажи мне, ты ли та женщина, что плела сказы недавно в егдаме «Сто глиняных чаш»?
Нами слегка улыбнулась.
- Да, это я.
Покрытое шрамами лицо сурового воина как бы скомкалось, заметно смягчаясь. Эти наёмники, далёкие от дома, очень скучали и тосковали в чужом им нелюбимом городе – где и сами были зеркально, симметрично, чужими и нелюбимыми.
- Мы очень тебя уважаем, Нами, - проговорил тот же эламит. - Ты рассказываешь так, что мы забываем, что далеко от своих женщин и гор. Но мы подневольные люди! Комендант велел никого не пускать, а он суров, как сам Нергал!
- Я понимаю, что вы на службе, - сказала Нами, наклоняясь к корзине. - Но что такое служба, если ты не отдохнул и не поел, как следует? У меня тут кое-что есть. Это угощение из моего дома. Попробуйте!
Она открыла амфору с пивом и налила в маленький кувшинчик для стражей. Затем она достала горшок с густым наваристым «ту’ху».
Эламиты сначала посомневались, но запах был слишком притягательным. Они осторожно попробовали.
- О, боги! - воскликнул второй стражник, попробовав тушёное мясо с травами. - Как давно я не куш дом! Проклятая казарма! Какое богатство вкуса!
- В казарме?! – удивилась Нами, но эламит ласково погладил глиняный бок её корчаги (а Нами брезгливо дрогнула, вообразив, что он её саму так погладит):
- Нет, конечно, тут!
- А пиво! - захрустел словами с сильным эламским акцентом первый, который узнал Нами. - Чудесно твоё пиво, женщина! Оно не жжёт горло, а обволакивает, как шёлк!
Попробовав «ту’ху» и запив его финиковым пивом Нинкаси, эламиты будто стали другими людьми. В их глазах мелькнуло что-то далёкое, человеческое, оставленное за многие лиги отсюда.
- Нами, - сказал главный, отставив пустую кружку, - пусть нам хоть головы рубят! Мы пустим тебя!
Он тут же опустил свой тяжёлый щит на землю, а рядом с ним опустили свои щиты и остальные. Это был ритуальный эламский воинский знак: они готовы пойти против приказа.
- Но тихо! - прошипел он. - Комендант сейчас уходит к царю по делам. Как только он выйдет за ворота, мы тебя проводим прямо к камерам Уты и Гины. Но ты должна пообещать, что это будет быстро!
Нами кивнула. Она знала, что теперь они заодно. Чтобы укрепить их решимость и отвлечь внимание, пока комендант не ушёл, Нами села на невысокий выступ стены, где её было хорошо видно, и начала рассказывать.
- Раз уж вы так любите истории, слушайте! - сказала она. - Я расскажу вам про ту эпоху, когда не было ни царей, ни тюрем…
Храбрая Собака и Урок Льва
Жил-был в жаркой степи пёс. Он был не простой пёс, а очень смелый. И жил он не один, а под боком у самого царя зверей – Льва.
Пёс был очень рад такой дружбе. Днём он валялся рядом со своей большой, гривастой тенью и думал: «Вот это жизнь! Рядом со Львом мне ничего не страшно! Ни гиены, ни даже стаи волков! »
Но была у пса одна большая проблема: он ужасно громко лаял по ночам.
Как только садилось солнце и наступала темнота, пёс просыпался от каждого шороха. Гав! Гав-гав-гав! - его лай разносился по всей степи.
Лев терпел, терпел, а потом однажды ночью, когда пёс особенно старался, он поднял свою огромную голову.
- Эй, пёс, - прорычал Лев, - твои странные вопли мешают мне спать. Почему ты так кричишь?
Пёс смутился:
- О, великий Лев! Я боюсь! Я слышу шорохи, я не знаю, что там прячется в темноте! Я лаю, чтобы отпугнуть опасность!
Лев вздохнул. Это был очень тяжёлый вздох.
- Глупый пёс, - сказал Лев. - Ты боишься того, что тебя никогда не настигнет. Я здесь самый сильный, но даже я не всесилен. Есть тот, кто сильнее нас обоих. И он ходит на двух ногах.
Пёс прижал уши.
- Кто же это, о Лев?
- Это Человек, - ответил Лев. - Он странный. Он ходит прямо, не как зверь. Он держит в руках палку с жалом, и этой палкой он может убить любого зверя, даже меня. Он ловит нас, забирает нашу силу и ест наше мясо. Я его боюсь.
Лев посмотрел на пса с жалостью. Любит дурилка петь, а голос противный… Приятная песня, все львы знают – «р-р-р-р! », а у этой дурилки «гав-гав», слушать гадко!
- Если ты хочешь жить без страха, иди к Человеку. Он сделает тебя своим другом, и тебе больше не придётся бояться никого.
Пёс, услышав, кого даже его могучий друг боится, решил, что совет мудрый. Утром он попрощался со Львом и отправился искать Человека.
Нашёл он его возле маленького жилища. Пёс подошёл и вежливо, не лая, посмотрел Человеку в глаза.
- Господин, - сказал пёс (ну, не совсем словами, а так, как умеют псы). - Я очень сильный, но я устал бояться ночью. Лев сказал, что ты сильнее всех. Возьми меня к себе! Я буду жить с тобой.
Человек посмотрел на пса. Он увидел, что пёс сильный и, кажется, храбрый.
- Хорошо, - сказал Человек. - Я разрешу тебе остаться. Но у меня есть два правила. Днём ты должен быть смирным и не мешать мне работать. Но ночью… ночью ты должен быть моим сторожем. Ты будешь лаять, если увидишь что-то странное! И не бойся перебдеть, а бойся недобдеть!
Пёс радостно завилял хвостом - это было не то, чтобы львиная доля, но это было честно! Он согласился.
С тех пор пёс жил с Человеком. Днём он лежал тихо, не путаясь под ногами, и просто смотрел, как Человек думает, рассуждает и работает. Пёс даже научился понимать: когда Человек правильно всё делает, пёс тихонько вилял хвостом. Когда Человек задумывался о чём-то важном, пёс клал голову ему на колени, чтобы поддержать.
Но как только наступала ночь, пёс забывал про смирность. Он вставал, вытягивал шею и лаял изо всех сил! Гав! Гав-гав!
Человек просыпался, улыбался и говорил:
- Угомонись, мой друг. Твой лай говорит всем: здесь живёт мой слуга, который видит дальше всех, и мой хозяин, который не боится никого, потому что у него есть такой верный сторож. Угомонись, и спи спокойно…
- Спокойно спят только мертвецы – мудро гавкал пёс в ответ. Но – свершилось. Пёс перестал бояться всего на свете. Он нашёл того, кто был сильнее Льва, и стал его самым верным другом и защитником в темноте.
Инанна и Сердитая Гора[34]
В древнем мире, где боги и горы были ещё одинаково живыми, жила прекрасная и очень вспыльчивая богиня Инанна. Она была богиней любви, но ещё больше - богиней битвы!
Как-то раз Инанна шла по своим делам, и вдруг увидела перед собой огромную, неприступную гору по имени Эбих. Эбих был такой старый и такой зелёный от вековых лесов, что считал себя самым главным после Неба.
Инанна, проходя мимо, вежливо поклонилась (потому что так положено). Но невежа, зазнавшийся Эбих даже не пошевелился! Он просто стоял, покрытый скалами и деревьями, и смотрел на неё свысока, будто она ему совсем не ровня.
- Как он посмел меня не заметить?! - взвилась Инанна. - Я богиня! Я требую уважения!
Тут на небе показался Ан, самый главный бог Неба. Он увидел, как Инанна надулась, и решил её успокоить.
- Милая Инанна, - сказал Ан насколько мог мягко, ибо если женщина не права, остаётся только извиниться - не сердись ты на эту глупую гору. Эбих – это такая старая и могучая скала! Он такой зелёный, такой крепкий, что, если ты пойдёшь с ним драться, ты только зря потратишь силы! Он слишком большой для тебя!
Слово «слишком большой» подействовало на Инанну, как красная тряпка на быка!
- Слишком большой?! - закричала она. - Я покажу ему, кто здесь самый сильный!
И даже не дослушав, что там хотел сказать Ан, Инанна развернулась и помчалась прямо к горе Эбиху, сверкая своим боевым нарядом!
Началась битва, но это была не обычная битва. Эбих был сделан из камня, и эти камни были его плотью и костями. Он пытался придавить Инанну скалами, но она была быстра, как молния.
Инанна подпрыгнула! Она схватила каменную шею Эбиха так крепко, что с гор посыпались камни. Она выхватила свой самый острый кинжал (он был сделан из чистого огня) и со всей силы вонзила его прямо в самое сердце горы!
Трррах!
Каменное сердце Эбиха треснуло. Гора застонала так громко, что Ан, который всё ещё говорил, чуть не упал с неба. Эбих начал разваливаться. Камни, которые были его телом, покатились вниз, и зелёные леса повалились. Гора перестала быть горой. С тех пор, когда изверкаются вулканы – люди говорят: это огненный кинжал Инанны перерезал глотку очередной невежливой горе!
Когда пыль улеглась, Инанна стояла, сияя победой. Она посмотрела на руины Эбиха и громко сказала:
- Смотрите! Никто не смеет перечить богине! Гора должна кланяться!
И все боги вокруг начали славить Инанну. Они пели ей песни о том, какая она отважная, как она победила самую грозную гору и показала всем, что нет ничего сильнее ярости и решимости Инанны! С тех пор никто больше не смеет игнорировать эту прекрасную и грозную богиню.
***
Когда жена узника закончила рассказывать, самый молодой эламит тихонько прошептал:
- Госпожа Нами, комендант только что вышел. Вон, видишь, вниз по улице идёт нескладный шут, вихляя бёдрами?
- Вижу. И что?!
- Ну, так это и есть он. Пошли!
И Нами спустилась в мрачный подвал, сложенный не из кирпича, как большинство лагашских строений, а из серых огромных глыб дикого камня.
Там она застала лишь концовку сцены, которую мы изложим с самого начала.
Царь отправил строптивого толковника в худшую, грязную темницу, где то, по младенчески-беззащитно бритый оказался среди косматых страшных людей: воров, разбойников, предателей и бродяжьего сброда. Стены были сырыми, воздух - тяжёлым, а вокруг сидели отморозки, чьи имена в Лагаше шептали с ужасом.
Обычный человек испугался бы, сломался. Но для этого нужно иметь хоть крупицу житейского здравого смысла, которого Ута был решительным образом лишён от природы, усугублённой воспитанием.
Он не только не «зашкерился», но и властным жестом, как последний дурак, собрал вокруг себя самых грозных, самых мрачных арестантов.
- Тихо, друзья! - сказал Ута твёрдо. – Ибо пришло время слушать правду небесную!
Разбойники, привыкшие, что с ними говорят только зуботычинами или площадной бранью, замерли. Они ожидали угроз или мольбы. Но этот человек говорил с ними, как с разумными. Воистину, аудитория Уты оказалась благодарнее обычной студенческой. Та мечтала, чтобы лекция поскорее закончилась. А этой некуда было торопиться, ибо плаха не танцы, на неё не торопятся.
- А чё, по кайфу! – подумали уголовники, и у некоторых даже мурашки удовольствия побежали по коже.
Ута, чувствуя странное, жгучее, но в то же время поразительно мягкое внимательное молчание, вдруг забыл, что он в темнице. Его глаза загорелись, как во время лекций в храме. Он начал свою историю, как привык, единственным образом, каким умел, в сущности, ничего больше не умея.
Царская чета надеялась, что воры и бандиты побьют Уту, высмеют его и в грязи вываляют. Но как только Ута начал говорить, стало ясно, что воры не кричат, не перебивают и не смеются. А только друг на друга «шикают», обеспечивая тишину.
Они смотрели на жреца с глубоким, непонятным уважением.
- Вонмите же премудрости древнего и всеобщего оправдания небес в наших земных несчастьях и страданиях! – ликовал Ута, ощущая, что нашёл контакт со слушателями. Давным-давно, когда никто из нас ещё не родился, была составлена великая таблица[35], в которой учитель жизни разговаривает со страдальцем, подобным вам, мучающимся в узилищах! Я, к счастью для вас, помню её наизусть, и хотя у меня нет моих конспектов, могу прочитать её вам!
- Слушаем тебя! – прохрипел «смотрящий», зловеще поигрывая в пальцах заточкой, сделанной из костяной ложки.
- Начинаются таблицы оправдания жизни со слов Учителя. Учитель говорит Стадальцу, как я вам сегодня, ибо я дословно пересказываю его речь!
- Друг мой, - говорит Учитель - подойди ближе, расскажи мне о своем беспокойстве и горести.
- А Страдалец чего?!
- А страдалец рёк так: ах, мой дорогой наставник, куда бы ни повернулся взор мой, всюду вижу зло, торжествующее над добром. Праведники страдают и влачат жалкое существование, тогда как злодеи наслаждаются роскошью и властью. Что же остается человеку честному?
- А учитель чего?! – окончательно втянулись в тему уголовники, искренне интересуясь продолжением такого актуального для них вопроса.
- Учитель отвечает: Я понимаю твоё смятение, ибо мир сей полон испытаний и загадок. Но знай, Боги видят всё и каждому воздадут по делам его. Не спеши роптать против предначертанного пути.
Тогда Страдалец ему говорит: зачем нужны наши молитвы и жертвы, если жизнь моя течёт лишь среди страданий? Может быть, проще оставить служение богам и жить, как хочет сердце моё – не заботясь о последствиях?
- А учитель чего?!
- О нетерпеливые мои правдоискатели, учитель за словом в бандуду не полез. Он говорит: остановись, не позволяй отчаянию одолеть тебя! Ритуалы и верования связывают нас с высшими силами, укрепляют дух наш перед лицом невзгод. Терпеливо продолжай совершать предписанные церемонии, ибо награды твои придут, пусть и позже ожидаемого срока.
- Ну, в натуре так… - склонил пахан голову жестом раздумья - Срок отмотаешь, вышел – и награды…
- Вот видите! – ликовал Ута пониманию. – Вонмите дале: страдалец, губа не дура, спрашивает: а что скажете обо всех тех, кто легко пренебрегает законами богов и достигает богатства и почёта быстрее меня, скромного почитателя священных традиций?
На это сказал учитель: временное благополучие обманчиво. Кто отвергнет законы небесные, тот рано или поздно столкнётся с гневом всевышних. Вспомни пословицу наших предков: «Тот, кто пренебрегает волею богов, словно танцует на краю пропасти».
Страдалец стал сетовать: разве мои муки заслужены мною? Почему судьба благоволит ко многим порочным людям, оставляющим добродетель позади себя?
На что сказал учитель: Поверь мне, сын мой, замысл Божьих непостижимы смертному разуму. Даже самые тяжкие испытания несут в себе скрытый смысл, открывающийся лишь спустя годы. Если веришь истинно сердцем своим, не колеблясь следуй путём избранным тобою.
Страдалец тогда спрашивает: но что толку соблюдать заповеди, если мир устроен столь несправедливо? Как убедиться, что справедливость восторжествует однажды?
А учитель ему в ответ: Справедливость действует тайно, подобно тихому ветру пустыни. Её действие медленно, но неизбежно. Ты должен доверять мудрости древних писаний и помнить: никто не сможет избежать возмездия, будь оно временным или вечным.
И Страдалец возопил от всей души: Учитель, я чувствую, будто сила покидает меня, ведь видимое богатство грешников вызывает зависть и сомнение…
Но учитель утешил: не завидуй, говорит, чужому счастью. Благочестивый человек находит радость в собственной душе, в простоте своей веры и любви к ближним. Пусть глаза твои откроются навстречу светлым сторонам бытия!
И страдалец решился, и говорит: возможно, мне действительно стоит довериться вам и терпеливо ждать исполнения моих надежд…
Учитель подтвердил: да, верный путь лежит именно здесь. Продолжай чтить обычаи и славословить богов, и твоя награда придёт в назначенный срок. Утешение духа приходит постепенно, наполняя сердце радостью и покоем…
Совсем уже расслабившись и благодушно (со всех сторон ему предлагали перекусить баландой) Ута подчеркнул искусное владение зачитанного автора языком. И способность автора играть на тонкостях клинописного письма.
- Вы заметили это, друзья мои, товарищи по несчастью?!
- Не-а… - сознались простодушные воры.
- Ну как же?! Первые слоги 27 строф текста (каждая строфа – реплика одного из участников диалога) составляют акроним: «Я, Э-сагил-кинам-убиб, то есть «жрец, восхваляющий бога и царя»[36] - улыбался Ута, как будто смешную байку рассказывал. А потом ещё веселее довесил, подмигнув по-свойски:
- При этом каждая из 27 строф состоит в свою очередь из одиннадцати строк. Получается…
Ута чуть не захлебнулся от восторга, совсем забыв, где он, за что сюда помещён, и кто его слушает.
- Получается, что каждая из 11 строк одной строфы начинается с одного и того же знака, который может использоваться в разных слоговых прочтениях!
- Туманно! – сознался косматый, покрытый шрамами предводитель воров. – Но ты так авторитетно раскидал, братан, что поверим…
Именно в этот момент в темницу влетела Нами с корзиной, застав концовку пламенной речи. За ней, предусмотрительно оттесняя любопытствующий сброд, шагали могучие эламиты, готовые сражаться за право сказочницы навестить мужа. Встали за её плечами, возвышаясь над хрупкой маленькой женщиной, в позе телохранителей.
- Ваш жен прекрасно готовит мясо с отравами! – сказал один, немного стесняясь своего угодничества.
- С чем?! – испугался Ута. Неужели Нами кого-то отравила, и её привели сюда, к преступникам?
- С травами! – поправил товарища более грамотный эламит. – Он ошибся. Он хотел сказать – с травами.
И улыбнулся смущённо:
- Моя тоже очень искусился…
У жреца-толкователя Ме отлегло от сердца.
- Ута, Ута… - вздохнула Нами, вся в слезах. – Ты неисправим! Ты неизменный, как твоё Ме… – она размазывала горькие слёзы по щекам - …знал бы ты, как оно мне надоело!
- Что ты говоришь, неразумная женщина?!
- Говорю то, что твёрдо знаю! Когда тебя возведут на плаху, и дадут, по обычаю, последнее слово – ты прочитаешь палачу лекцию о склонениях и спряжениях…
***
Однако не Уту, ни его начальника Гину не отвели на плаху. Тлеющие угли гнева, которые мы видели прежде, однажды вырвались из-под спуда сполохами испепеляющего власть пламени. Воздух в Лагаше день ото дня тяжелел, насыщался, жирно загустевал, и не только ароматом специй и свежескошенного тростника, но и цикадным зудящим в ушах звоном приближающейся бури. Насилие и грабежи, ставшие нормой при Тарзи и его наследниках, переполнили чашу терпения непривычного к беззаконию «народа Ме».
И вот, однажды, когда солнце стояло в зените, окрашивая глинобитные стены в медово-золотистый цвет, этот гнев вырвался наружу. Это был не просто бунт отдельных групп, что случалось и раньше, а настоящее всеобщее восстание. Народ, чьи голоса годами заглушались громом царских указов, наконец-то заговорил.
Начали те, кому тяжелее всех: лагашские колхозники. Сельское хозяйство в Шумере немыслимо было без коллективных хозяйств - общинной необходимости, продиктованной самой природой их орошаемой земли. Частные поля были редким исключением, и только в исключительных местах, где климат позволял. Частники утопали среди среди моря общего труда.
Шумерского колхозника, простака, государственная пропаганда льстиво называла «эм-гал-ду» («великим работником»), лицемерно подчёркивая его значимость в тиснёных барельефах лозунгами «на вас всё держится». Что бесспорно, но не отменяет факта: жизнь его круглый год была незавидным уделом.
Когда летняя жара иссушала глину до хрупкого крошева, и земля, потрескавшаяся и мертвая, требовала пить, колхозные бригады выходили на каналы, чтобы оросить поля, разрыхляя затвердевшую корку, готовя её к принятию новой жизни.
Затем наступал черед рала – тяжёлого шумерского плуга, который тащила упряжка из четырёх волов, поставленных парами. Их могучие бока дышали паром в прохладном воздухе, а рваные звуки пахоты терзали тишину, распугивали с пашни знаменитых лагашских ворон. Там, где плуг не справлялся с корнями и камнями, вступали в дело мотыги и лопаты, требуя от крестьян сгибать спину до самой земли.
Посев у шумеров - точный, математически выверенный процесс. Начальство, ответственное за хозяйство оценивало количество зерна, необходимое для оптимального урожая, чтобы не потратить его много или недостаточно.
Бригадиры готовили свои бригады к новому труда над щедрой, но такой капризной и жестокой землей ефратчины! Поле нужно было неоднократно полоть, вырывая сорняки, что стремились задушить прорастающее зерно. Ирригация не прекращалась: нужно было следить за стоком воды, чтобы не затопить молодые всходы. И ещё - животных отгонять от засеянных участков, предотвращая потраву, которая могла погубить месяцы упорного, почти каторжного труда.
С апреля по май в Междуречье страда: сбор урожая. В руках эм-гал-ду сверкали серпы - каменные, керамические, или, в более богатых хозяйствах, уже металлические. Спины крестьян горели, но не от плетей, а от самой жизни: от постоянного наклона и рывков.
Тем более, что их тяжкий монотонный труд не ограничивался полями. Главным, поистине монументальным и постоянным подвигом «великих работников», на которых, без шуток, всё держалось – искони стало обслуживание громадья ирригационной системы. Шумер зависим от воли рек, а эта воля требовала постоянного подчинения.
Каналы, артерии жизни Шумера, приходилось каждый раз рыть заново после речного разлива, чистить от ила и песка, который оседал в жаркие месяцы. Каждый крестьянин знал свою очередь и свою норму: дело чести и выживания. Несправедливый или ленивый мог погубить урожай соседа.
Вся эта грандиозная работа была строго регламентирована шумерскими колхозными уставами. Все виды работ нормировались государственными чиновниками. Установленные нормы были жестки: определённое число работников, обработав 4–8 бур (мера поля), должны были собрать урожай не менее 100–200 кур (мера зерна). Если колхозник не вырабатывал меры, то не получал «трудодня», клинописной отметки, по которой с ним расплачивались продуктами, после того как хозяйство выполнит государственную норму сдачи ячменя, фиников или пальмового масла.
Никого бы не привлёк и не усладил тяжкий труд шумерского колхозника: жизнь, посвящённая земле, воде и коллективному долгу, где личная выгода всегда отступала перед общим выживанием под палящим солнцем Междуречья.
- Мне очень тяжело жить и совсем не радостно! – из века в век говорил рядовой колхозник бригадиру. А тот обязан был, и для того специально обучен, отвечать по канону, заранее зная, что колхозник придёт к нему, своему односельчанину, с этими словами:
- Разумеется, это невесело и не радостно! Даже творческий труд не всегда приносит удовольствие, и очень часто оборачивается тоскливой обязаловкой… Чего же тогда говорить про труд на земле, чёрный, тяжёлый и монотонный, с какой же стати и кому он может понравиться? Но это необходимость, брат, на которой стоит мир и жизнь. Таковы предвечные и неизменные установления закона – Ме! Все мы служим Ме и подчиняемся Ме, всем нам Ме отводит наш удел, который мы обязаны обработать добросовестно. Радует ли это нас или печалит – не вопрос, земляк! Лишь бы исполнялись законы Ме, лишь бы все вокруг следовали священным нормам Ме!
С этим колхозник и уходил от своего бригадира, с этим он жил – подчеркнём особо – веками. Но если законы Ме перестали вдруг исполняться – то что могло бы тогда удержать и без того истомлённых тяготами колхозников в повиновении короне Лагаша?!
И вот эти труженики, всегда безмолвные, и всегда незаметные, как бы затёрные в задних рядах лагашского общества на любом построении – взмыли к Небу душами. Подняли к Небу свои мотыги и заступы, как грозное оружие, хлынули в столицу, требовать соблюдения Ме, на одном котором и держался всякий порядок в их скудной жизни.
Они не просто требовали – они считали, что имеют полное право требовать ответа – почему нормы сдачи государству уже много лет подряд растут, выдачи на трудодни снижаются, и откуда у храмовых хозяйств появляются вдруг «частные собственники» - друзья и прихлебатели царской четы? Одно дело – служить храму и богам: как бы тяжело ни было, это Ме. Но когда тебя, чьи деды и прадеды горбатились на храм, вдруг принуждают работать на частное лицо – это очень и очень обидно.
Сельчан поддержали горожане. Ремесленники и торговцы, даже воины государственной армии встретили колхозников, явившихся за правдой, «ninda - kaš», то есть, по шумерскому обычаю, «ячменным хлебом - ячменным пивом». Это знак гостеприимства, аналог русского выражения «встречать хлебом-солью». Колхозники вкусили лепёшек, выпили пива, и ещё больше уверились в своей «загородной» правоте. Они немного побаивались горожан, считая их «заносчивой элитой», но – как лично убедились – горожане целиком на их стороне.
- Жизнь народа не бывает лёгкой. – кивали горожане – Никогда.
- Но если предвечные предначертания, Ме, соблюдаются – она бывает ВЫНОСИМОЙ. – мудро и тёрто сказал зеленщик, запирая свою лавку и вооружившись дубинкой, которая в обычное время лежала у него под прилавком, на случай ограбления.
- Если власти хотя бы пытаются соблюдать Ме! – ещё более покато и покладисто добавил цирюльник-сосед. – Мы же можем понять, если что-то не срослось, не получается, но видим добросовестное старание… Если меру Ме хотя бы пытаются отвесить!
- А если даже и не пытаются – подтвердил их слова другой сосед, торгующий пряностями – Тогда жизнь становится невыносимой!
Именно это и случилось с лагашским царизмом, который вдруг оказался отвергнут сразу всеми…
- Довольно! – разносилось по улицам. – Довольно грабежа! Довольно насилия!
ЛугальАнда заперся в своем роскошном дворце: в том самом, гуляя по хозяйственным задворкам которого современный человек ощутил бы себя, словно в собственном квартале.
Сходство усиливали и рыжие, совсем как нынешние, кирпичи, мало отличающиеся от нашей кладки, и то, что царские площадки шумеры заливали… асфальтом! Это считалось особым шиком.
То есть, оказавшись среди шумерских амбаров, вы пошли бы по асфальту мимо краснокирпичных стен, даже и не поняв сперва, что удалились на 5 тысяч лет от своего века… Ну разумеется, пока не добрались бы из зоны амбаров до парадных покоев, до тронного зала, в которы двери, колонны и внутренняя отделка - из драгоценных пород дерева, украшенных медью и бронзой. Там, конечно, дома мы себя уже не ощутим…
Хотя во дворце имелся внутренний дворик, где царю обеспечивалось уединение раздумий, в целом царский дворец Лагаша был устроен совсем не как полагается крепостям, рассчитываемым на долгую осаду. Ибо власть официально считалась «народной», царь же – «отцом народа», которому негоже слишком уж закрываться от детей своих и их насущных нужд.
Кое-что в оборонительном смысле при Тарзи и Анде добавилось у ворот – но недостаточно, чтобы сдержать напор большого ополчения. Ничто не защищало дворец со стороны бассейна и пальмовых аллей прогулочного парка, выложенного каменными плитами, но не преградой для атакующих, а под ноги гуляющим.
Царь бодрился. Царь вначале отмахнулся от непривычного и небывалого «шума городского», как от назойливой мухи.
- Пусть вопят, – сказал он своей жене, утешаясь с ней на ложе, устланном шкурами редких зверей. – Скоро они успокоятся. Как всегда…
Но его жена, всегда более прозорливая, нервно перебирала украшения.
- Лугаль мой, Анда богорожденный, это не просто вопли. Это… это как рокот грома перед бурей. Я слышала, что они уже в открытую говорят о перевороте.
- Перевороте? – усмехнулся он. – Кто посмеет? Мы – цари! Наша власть – от богов!
Однако боги, как выяснилось, иногда предпочитали слушать народ. По крайней мере, когда слишком уж отчётливо видели, что царская семья чрезмерно увлеклась своим «богатством» взамен народного благосостояния. И не уже не имели возможности по-свойски закрыть глаза на проделки своих земных «родственничков» (ведь цари на каждом углу докучали людям подчёркиванием своего родства с богами).
Внезапно, грохот толпы приблизился. Это было уже не просто шум, а мощный, единый голос. Двери дворца затрещали. ЛугальАнда, с бледным лицом, выбежал в обзорную нишу башни, откуда цари, и отец его Тарзи, и прежние – традиционно говорили с народом.
Говорили, во всех смыслах – «свысока»…
Но теперь некогда гордый взгляд Анды Тарзиевича наполнился ужасом.
- Что это?! – выкрикнул он, обращаясь к ревущей массе внизу. – Кто посмел?! Я – сын Тарзи! Я – ваш царь!
Ответом ему был нестройный, но мощный рев:
- НЕТ! ТЫ – ПОГИБЕЛЬ!
Народ решил, что Анда низложен, и царская семья по тайному ходу бежала в дальнюю крепость, откуда надеялась начать карательный поход.
Что же касается Лагаша, то на расширенном народном собрании, где собралось, по слухам, около 36 000 человек – включая самых бедных, тех, кто страдал больше всего – было принято решение.
- Мы выбираем того, кто будет править нами с мудростью, а не с обманом! – провозгласил один из старейшин. - Того, кто будет заботиться о нас, а не только о своем кармане!
И тогда, из толпы, раздалось имя, которое принесло облегчение и надежду: Гина, горожанин Гина, гражданин Гина, «Урука-Гина»! Жрец, известный своей честностью и состраданием. Его избрали не только по должности, и не только за громкое имя древней жреческой династии, а потому, что он доказал свою верность древним идеям Ме.
- Крепость (Урук) Гина! Крепость Гина! – скандировала толпа. – Справедливость! Порядок!
Для Лагаша начался рассвет после ночи бесправия. Гина, он же Урукагина (что можно перевести как «Гражданин Гина» или «Комендант Гина», ибо «ур» – просто город, а «урук» – город крепость, укреплённый город), избранный народом[37], принес с собой возрождение исконных заповедей Ме. Он отменил несправедливые налоги, вернул земли тем, кто был их лишен, и установил законы, которые защищали простых людей.
II.
С воцарением в Лагаше Гины, царя-философа, из жрецов, царя, которого историки называют «первым социальным реформатором» в человеческой истории (и действительно, мировая история социалистических учений начинается Гиной) в городе многое менялось к лучшему. И для плебса, и для учёных жрецов: каждому своё, но всем приятное!
Но разве могли скромные перемены первых дней нового правления удовлетворить разросшихся потребительских ожиданий энергичной Нами?! Первым делом она обсудила с матерью, тёщей Уты, какой счастливый жребий им обоим (самого Уту не считали) выпал:
- Мама, мой-то, считай, с будущим царём в узилище сидел! За поддержку новой власти, считай, пострадамши… Мама, за это же полагается – ой, мама, не горюй!
Тёща Уты радостно кивала, алчно подсчитывала – чем теперь одарит царь её зятя и, главное, любимую дочку. В головах двух, не в меру практичных женщин, всплывали то груды серебра, то ящики с драгоценными пряностями, то новая мебель, то изящная посуда, дома с окнами – и конечно же, наряды, наряды, наряды…Всё это везлось караванами, ишаками, верблюдами – потому что в руках не унести!
Хотя Нами говорила не с царём, а со своей матерью – в голове у неё отложилось, как будто бы она всё с царём уже «перетёрла» и «раскидала». Нами стала хвастаться приближающимся богатством, всем о нём рассказывала, как о свершившемся факте, и особенно упивалась лицом соседки, подружки детства, Лиру! Первый раз в жизни прекрасная, холёная Лиру – завидовала Нами, а не наоборот! Это же, согласитесь, дорогого стоит…
Нами каждый день затевала разговор то про новую планировку дома, который теперь будет с окнами, то про расстановку конюшен, хлевов и амбаров, про ларцы с серебром – какие полагаются другу царя, за правду пострадавшему вместе с царём. Лиру гуляла желваками, впервые в жизни оказавшись в положении бедной подруги, но старалась не подавать виду, и поздравляла Нами со свершившимся счастьем, в котором – как и сама Нами – нисколько не сомневалась.
Если бы кто-то в те дни сказал Лиру или Анде, что Нами просто строит воздушные замки на речном песке – они бы рассмеялись: в их головах никак не укладывалось, что после всего случившегося их сосед Ута будет жить по-прежнему. Захочет – не сможет: заставят разбогатеть!
А упрямый Ута, вопреки всякому здравому смыслу – брал, да и жил по-прежнему. Он каждое утро всё так же неспешно потягивал травяной отвар из глиняной кружки. И так же шёл к себе на работу в Зиккурат.
Там он, как в прежние годы, через дверной проём своего скромного рабочего помещения, с полов до самого свода заставленного книжными каталогами, благосклонно смотрел на стройные, пирамидально сужающиеся колонны соседнего храма и ловил параллельное мыслительной теплоте приятное тепло утренних лучей Солнца.
Ута был счастлив и не искал судьбы иной. Тюрьма его, будем честны, напугала, он был, что называется, «парень робкого десятка», но, когда его с почётом, и с царём вместе, освободил народ – Уте показалось, что больше ничего просить у богов и не нужно.
Тем более, что давно копившийся долг по зарплате с ходу был выплачен, получилась приличная сумма – и Нами тут же потратила всю её на украшения и наряды. Ведь это – как она искренне верила – лишь лёгкие закуски, всего лишь старые скудные долги скаредного, проклятого, вороватого «старого режима», разминка перед основным, грядушим блюдом счастья!
Далее жалование жреца выплачивалось аккуратно, не то, что при прежнем царе… Но! Это было прежнее жалование!!! В сердце Нами начала закрадываться скулящая тревога. Сперва она гнала от себя «глупые» подозрения, да и Анда с Лиру убеждали её, что никак не может царь оставить без груды злата своего сокамерника! Ну, не бывает в природе такого, не так Вселенная устроена…
Однако каждый день задержки «большой награды» делал утешение от Анды и Лиру веселее, их улыбки более естественными, их участие более искренним, и это пугало Нами…
Работая среди кувшинов, Ута не рисковал стать пьяницей; точнее, рисковал, но не среди этих кувшинов. Потому что в этих кувшинах обреталось отнюдь не вино!
Одна из самых интересных особенностей шумерских библиотек – это способ хранения табличек. В отличие от привычных нам книжных полок, шумеры использовали... обычные глиняные сосуды. Да-да, вы не ослышались! Библиотека шумеров представляла собой набор керамических горшков, в которых хранились глиняные таблички[38].
Такой способ хранения может показаться нам странным и неудобным, но для шумеров он был вполне логичным. Кувшины защищали хрупкие таблички от повреждений и позволяли легко перемещать большие объемы информации. Кроме того, керамические сосуды хорошо сохраняли таблички в сухом состоянии, для их долговременного хранения.
Такие, как Ута, обучены были легко находить нужную книгу в кувшине. У шумеров действовала довольно сложная система организации их "библиотек". Каждая табличка обычно содержала краткое описание ее содержимого на одной из сторон. Это было что-то вроде современного заголовка или аннотации. Таблички группировались по темам и хранились в отдельных кувшинах. На кувшинах имелись метки или ярлыки, указывающие на содержимое.
А в столичной библиотеке существовали даже специальные каталоги – таблички, списки других табличек с кратким описанием их содержания.
Толковник совмещал несколько функций: в частности, Ута не только толковал тексты, но и находил нужные из них по запросу царских служителей. То есть, говоря современным языком, был ещё и библиотекарем, одним из самых умелых библиотекарей «Города-Ворона», «Вороньего места», Лагаша.
Чаще всего у Уты спрашивали образовательные тексты. Ведь шумеры создали первую известную нам систему формального образования, и большая часть их табличек – это упражнения для учеников по письму и счёту…
Но теперь рутина, за годы приевшаяся семье жреца-библиотекаря, рвалась радостным событием: уже однокашники шепнули в зикккурате, что вот-вот прибудет приглашение к царю для великого награждения…
- Ну, наконец-то! – утирала лоб Нами, заслышав новость, сперва от «третих лиц».
И вот долгожданное: двери жреческого дома открылись, впуская почтительно поклонившегося посыльного. Лицо молодого гонца светилось радостью, будто бы он явился сообщить о важном празднике, к тому же лично его касающемся. Он передал табличку, украшенную печатью самого царя!
«Благородный Ута, я приглашаю вас посетить мою дворцовую резиденцию, дабы вознаградить вас за ваше непревзойдённое служение городу и моей династии, - выспренно гласило послание царя-мыслителя. - Ваша ученость и мудрость заслуживают самой высокой награды».
От радости Ута едва удерживался на ногах. Обнимая жену Нами, он торжественно объявил ей радостную новость. А уж она, стоило только узнать – как сорока на хвосте, разнесла, растрезвонила всем и каждому, до чьих ушей смогла добраться:
- Теперь наши дни переменятся навсегда! Мы будем купаться в серебре и роскоши!
И далее расписывала в деталях – ведь у неё всегда было богатое воображение: новую одежду, слуг, украшения и уютный просторный дом рядом с храмом. Ей безоговорочно верили – как сама себе она истово верила…
Весь следующий день супруги готовились к визиту. Одолжили у соседей лучшие ткани, накупили свежих фруктов и ароматных масел, обновили обувь. Наступил долгожданный день наградной встречи с царём. Нарядившись в лучшее платье и надев дорогие браслеты, хотя её-то саму никуда не приглашали, Нами провожала мужа бодрящими словами:
- Не забудь напомнить Государю обо всём нашем терпеливом труде, обо всей твоей учёности и верности службе нашему святилищу!
Ута кивнул и направился в сторону величественного дворца. Пока шествовал по улицам города, сердце билось учащённо. Возле ворот дворца его встретил специальный конвой, сопровождавший толковника к тронному залу.
Гина Мудрый восседал на высоком троне из особой древесины «кусабку»[39], инкрустированной лазуритом, облачённый в золотые одежды. Взгляд царя выражал спокойствие и достоинство. Когда Ута приблизился и низко склонился, царь мягко обратился к нему:
- Доблестный Ута, ваша работа заслуживает большого признания. Благодаря вашей заботе и любви к знаниям, наш народ стал просвещённым и добродетельным. Вот ваш дар, достойнейший учитель…
С этими словами царь указал на вереницу крепких рабов, несущих огромные деревянные ящики, покрытые искусной резьбой. Внутри лежали сотни старинных табличек с клинописью, редкие рукописи древних учёных и философов.
Ута замер в восторге, забыв обо всех наставления прагматичной жёнушки. Для него, увлечённого исследователя древней истории и культуры, настоящее сокровище представлялось только и именно так. Он взглянул на царя с искреннейшей благодарностью и от души, ниже, чем полагалось протокольным обрядом, поклонился:
- Мой господин, благодарю вас от всего сердца. – говорил он, впрочем, несколько казённо, но ведь так и полагается учёному сухарю - Эти записи станут ценнейшим достоянием нашей библиотеки и послужат вдохновением многим поколениям учеников!
Обратный путь домой казался нескончаемым праздником духа. Ута мечтал о каждой новообретённой странице, как молодой развратник, получивший приглашение к прежде считавшей недоступной красавице. Именно так вожделел он встречу с каждым словом древнейших манускриптов. Он представлял, как скоро начнёт изучать тайны великих цивилизаций прошлого.
Тем временем дома ожидала Нами, одетая в самое красивое платье, нервно теребившая ожерелье. Сердце колотилось от волнения. Сколько раз она представляла себя богатой хозяйкой нового дома, окружённой серебряными сосудами и изысканными блюдами. Наконец дверь открылась, и вошёл муж… а за ним рабы внесли два огромных ящика… с книгами…
Глаза Нами расширились от удивления, затем лицо исказили гнев и перчёное разочарование.
- Это всё?! – в прекрасных глазах Нами копила слёзы, чувственно дрожала губами - Ты потратил целую жизнь, надеялся на серебро и драгоценности, а в итоге - от самого царя! Принёс парочку старых книжек?!
Ута смущённо посмотрел на неё:
- Моя дорогая, разве золото важнее познания истины? Разве слава превосходит уважение народа и восхищение знанием?
Эти слова прозвучали слабенько в сравнении с криком разочарования, сорвавшимся с уст жены:
- Знанием?! Да ты совсем спятил! Целую жизнь провёл среди таблиц и пыли веков, и ничего лучшего не сумел добиться! Подними голову, взгляни вокруг! Или думаешь, твои книжки прокормят семью?!
Сердце Уты сжалось от боли. Никогда раньше жена не проявляла так открыто недовольства и раздражения. Отбросив остатки спокойствия, он попытался объяснить ценность особого, жреческого подарка:
- Царские дары бывают разными, любимая. Настоящая награда приходит в форме знания и уважения потомков. Эти таблицы поведают нам историю наших предков, откроют тайну будущего…
Но его дребезжащий, козлиный голосок утонул в мяукающе-кошачьих воплях и стенаниях жены. Нами выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Её горький плач сотрясал стены дома весь вечер.
Долгими ночами Ута изучал полученные подарки, погружаясь в глубину веков. Иногда ему казалось, что он слышит тихий вздох счастья духов - забытая душа читателя находит покой и радость в мудрых словах.
Однажды утром Нами, «созрев», подошла к нему, всем своим видом, как умеют только женщины, извиваясь от виноватости.
- Ута, прости меня, пощади моё невежество – сказала она жреческой формулой, которую долго учила, репетировала, чтобы восстановить мир в семье - Теперь понимаю твою страсть, любимый супруг. Эти книги стали нашим богатством, хотя и необычным. Спасибо за сказания твои и преданность делу – твоя любовь к добродетели даровала и мне добродетельную любовь!
Хоть боль первой встречи книг царя в доме осталась в памяти, Ута почувствовал облегчение и успокоенность. Теперь он уже без угрызений совести читал подаренные ему редкие книги, какие прежде никогда у себя в библиотеке даже и не видел.
Например…
…О встрече Гильгамеша с Сидури - кравчей богов
Где-то на самом краю земли, там, где скалы обрывались прямо в вечно бурлящее море, жила великая Сидури. Её называли хозяйкой всех богов, и она была хранительницей всех тайных знаний. Её таинственный дом, скрытый от глаз обычных людей, был покрыт невидимым покровом, но внутри всегда царило тепло. Ей подарили священные сосуды: простой глиняный кувшин и изящную золотую чашу, чтобы угощать богов их любимой брагой.
Однажды, по самой дальней дороге, ведущей к морю, завидела кравчая богов, что приближается странный путник. Это был Гильгамеш. Он выглядел так, словно прошёл через множество битв и скитаний: его тело было покрыто грубой шкурой, а прах дорог лежал на его плечах. В его жилах текла кровь бессмертных богов, но сердце его томилось от глубокой, неутолимой тоски. Вид его был суров, как у человека, протащенного через все теснины возможных в этом мире испытаний.
Сидури, стоявшая у своего порога, заметила его издалека. Её проницательный взгляд сразу понял, что перед ней не простой странник. Она обратилась к самой себе, размышляя вслух, держа совет со своим сердцем:
- Что это за гость такой? Наверное, какой-то буйный убийца. Чего хорошего может принести такой человек на мой берег?
Стоило Гильгамешу приблизиться, как Сидури испугалась. Она поспешно затворила двери своего жилища и заложила крепкий засов. И стало корчма небожителей невидимой.
Но Гильгамеш, чьи уши были обострены годами странствий, услышал, как заскрипела дверь. Он поднял своё лицо, утомлённое Солнцем и горькой пылью дорог, и обратился к невидимой хозяйке.
- Хозяйка, – заговорил Гильгамеш громким, властным голосом, – что ты увидела во мне такого, что решила спрятаться? Зачем ты затворила двери и заложила засов? Я пришёл издалека! Если ты не откроешь, я ударю в эту дверь и разломаю все твои затворы!
Сидури, услышав угрозу, пошла навстречу. Она отодвинула засов, но осталась стоять в дверном проёме, не впуская его внутрь. Голос её прозвучал строго и властно:
- Стой, потомок богов! – крикнула хозяйка Сидури. – Говори, почему ты идёшь таким странным путём? Какая дорога привела тебя сюда, к моему последнему морю? Ты переплыл опасные реки, где переправа трудна, и вот стоишь у моего порога. Зачем ты пришёл, и куда лежит твой путь? Я хочу знать, отвечай же!
Гильгамеш, понимая, что ему придётся говорить с этой мудрой женщиной по всей форме, сделал глубокий вдох и начал рассказывать о своих деяниях:
- Я – Гильгамеш! Я тот, кто убил стража кедрового леса, чудовищного Хумбабу. Я тот, кто одолел Быка, спустившегося с небес, и перебил всех львов на горных перевалах!
Он говорил с гордостью, перечисляя свои победы, но Сидури лишь щурилась скептически, глядя на его измождённый вид.
- Наслышана я, наслышана! Но если ты тот самый Гильгамеш, который погубил Хумбабу в кедровом лесу, сразил Небесного Быка и одолел горных львов, – спросила она, – то почему твои щёки ввалились, а голова поникла? Почему сердце твоё печально, и лицо увяло? Почему в тебе живёт эта тоска, словно ты устал от долгого пути? Почему жара и стужа пустыни обожгли твоё чело, и ты теперь бежишь сам от себя, ища спасения в мареве?
Слова хозяйки пронзили Гильгамеша до самого сердца. Его гордость отступила перед горькой правдой.
- Как мне не впасть в уныние, как моей голове не поникнуть, как сердцу не быть печальным и лицу не увядать? – с горечью ответил Гильгамеш хозяйке божественной корчмы. – Как мне избежать тоски, которая поселилась в моей душе, и как не походить мне на того, кто изнывает от долгого пути? Жар и холод не щадят моего лица! Всё потому, что мой младший брат, Энкиду, – он был гонитель онагров в степи, пантер на просторах! – он умер! С ним мы вместе поднимались мы в горы, вместе схватившись, мы убили небесного Быка, бога быков, вместе погубили непобедимого Хумбабу в кедровом лесу! Теперь я один, и тоска моя не знает конца!
Слова Гильгамеша, полные скорби по другу, заставили Сидури сменить гнев на милость. Она увидела, что перед ней не просто хвастливый воин, а человек, раздавленный горем.
- Мой друг, которого я так любил, – продолжал Гильгамеш, его голос дрожал, – с которым мы вместе делили все наши труды, Энкиду, мой друг, постигла обычная судьба человека!
Он рассказал ей, как рыдал над телом товарища:
- Шесть дней и семь ночей я плакал над ним, не желая хоронить его, не предавая его тело земле. Я звал его: «Встань ли ты в ответ на мой голос?! » Я не мог отвести взгляда, пока его нос его не заполнили черви…
Так тяжёлая правда смерти настигла великого героя.
- Я устрашился смерти! Мне не найти жизни! – воскликнул Гильгамеш. – Я брожу по пустыне, словно какой-то разбойник. Слово героя, слово Энкиду, не даёт мне покоя! Я бегу по самым дальним дорогам, скитаюсь, не зная остановок. Как я могу замолчать и успокоиться? Мой любимый друг стал землёй! Энкиду стал прахом! Неужели и я, как он, лягу, чтобы больше не встать во веки веков?
Он посмотрел на хозяйку, и в его взгляде была мольба:
- Теперь же, хозяйка, я встретил тебя! Я пришёл к тебе, чтобы ты помогла мне – пусть я больше не увижу той смерти, которой так страшусь!
Сидури, хозяйка богов, кивнула, услышав эту глубокую боль, которая пронзила даже могучую богатырскую плоть.
- Тебе, Гильгамеш, – промолвила Хозяйка, обращаясь к нему, – не место здесь, на краю света, среди соленого моря. Твой путь не в забвении и не в вечном бегстве от судьбы…
Сидури, чьи глаза видели рождение и смерть бесчисленных миров, посмотрела на Гильгамеша с усталой, но мудрой нежностью:
- Гильгамеш! Куда ты так отчаянно рвёшься? - спросила она с сочувствием. – Вечной жизни, которую ты ищешь, тебе не найти! Когда боги создавали людей, они приняли одно великое решение: смерть они определили человеку навечно. А жизнь, самую долгую жизнь, они оставили в своих руках.
Она сделала паузу, давая этим словам осесть осадком в его мутной душе.
- Ты же, Гильгамеш, – продолжила она, указывая на его измученное тело, – должен изменить свой путь. Ты должен понять, в чём твоя настоящая сила, как смертного героя. Перестань бежать от Энкиду и от своей судьбы! Насыщай свой желудок едой! Днём и ночью будь весел! Празднуй каждый день, как последний! Играй и танцуй!
Её наставления были просты, но несли в себе всю мудрость бессмертных, переданную смертному:
- Пусть твои одежды будут яркими и чистыми, омывай свои волосы водой! Смотри, как твоё дитя берёт тебя за руку, и радуйся этому! Обнимай свою жену и радуйся её ласке!
Сидури завершила свою речь, и её слова прозвучали как окончательный приговор и одновременно как освобождение:
- Только в этом, Гильгамеш, и заключается всё дело человека! Наслаждайся тем, что тебе дано, пока ты жив, потому что смерть придёт ко всем, даже к тем, кто победил чудовищ.
Гильгамеш стоял, оглушённый этой истиной. Он не получил бессмертия, но обрёл нечто более ценное - разрешение жить, а не просто существовать. Он поклонился хозяйке моря, вернулся с обрыва и пошёл обратно в мир людей, неся в сердце не только печаль по другу, но и мудрость о быстротечности и ценности каждого прожитого дня…
И снова о Гильгамеше
В далекие времена, когда царствовал могучий Гильгамеш, а его верный друг Энкиду обрел при нём культурную жизнь (и его возлюбленная Шамхат, когда не возлежала с Гильгамом – внимательно следила, чтобы Энкиду не ел руками), случилось нечто печальное.
Однажды, во время одного из их подвигов, из рук Энкиду выпал чудесный барабан. Это был не простой барабан, а тот, что, как говорили, мог говорить с ветром и петь с дождем. Появился этот чудо-инструмент таким образом.
В древние времена на берегах нашего могучего Евфрата, где Солнце, как и нынче, золотило воду, но вот ветер умел тогда ещё шептать древние сказания, чего нынче делать разучился, росло дерево хулуппу. Так мы, шумеры называем царственную иву – дерево, окутанное тайнами и волшебством. Его ветви благосклонялись к воде, как древние мудрецы к послушным ученикам, делясь своими секретами.
Однажды неугомонный Гильгам выдумал сделать трон и ложе для храма богини Инанны. И выбор пал на священное дерево хулуппу. Великий герой, срубив дерево, велел мастерам вырезать из его ствола прекрасные предметы для богини. Мы знаем, что он всегда был неравнодушен, мягко говоря, к столярному делу…
Но от ствола остались корни и верхушка. И вот, из остатков священного дерева, Гильгамеш, чья мудрость теперь росла с каждым днем, сотворил нечто удивительное – барабан, который он назвал Пукку. А из верхушки, из ее гибких веточек, сделал он барабанные палочки, которые шумеры называют «микку».
Барабан этот оказался не простым. Когда Гильгамеш ударял в него, его звуки разливались по всему городу, и люди, слыша их, забывали обо всем. Они шли за Гильгамешем, куда бы он ни повел их. Их воля исчезала, уступая место безропотному повиновению. Царь стал всесильным.
Боги, обитавшие на небесах, наблюдали за этим с тревогой.
- Смотрите, – прошептал один бог другому, – Гильгамеш становится всесильным! Скоро он и нас поработит!
- Да даже если и нет, – добавил другой, нервно дёргаясь – если все люди станут служить ему, такому, весь из себя, могущественному! А кто станет служить нам? А нам так лениво самим себя обслуживать, отвыкли уж давно!
Из этого боги и поняли: нужно что-то делать, как-то решать вопрос. «Что-то делать нужно! » – повторяли они, как заведённые.
- Нельзя допустить, чтобы смертный стал сильнее нас.
И решили они отобрать у Гильгамеша его волшебный барабан.
Тихо, словно тени, вороватая банда богов сошла с небес. Они не стали сражаться с Гильгамешем, не стали отбирать барабан силой. Они поступили хитрее. Дождавшись, когда Гильгамеш уснет, они подкрались к его ложу, взяли Пукку и его микки, и, взмахнув плащами, как крыльями, ибо у богов плащи и есть крылья, унесли их далеко-далеко. И там выбросили…
- Куда же они их забросили? – спросит пытливый. Наставник отвечает ему: дальше, чем видели люди, дальше, чем могли добраться боги. Они забросили волшебный барабан и палочки в подземный мир, в обитель смерти, туда, где царит вечный мрак и где даже солнце не светит.
Так закончилась история волшебного барабана, который когда-то пел с ветром и говорил с дождем. Его звуки, что дарили людям повиновение, теперь умолкли, уносясь в бездну, где лишь эхо скорби и тишина. И Гильгамеш, лишившись своего волшебного инструмента, остался лишь человеком, пусть и могучим, но смертным, которому предстояло найти новый путь к славе и бессмертию, не через подчинение, а через подвиги и память.
Ему уже не впервой было, после змеи и цветка, он смирился, а вот друг его Энкиду, когда понял, что барабан утерян, тот никак не мог успокоиться.
- Я должен вернуть его! – решил Энкиду. Его сердце, когда-то дикое, теперь было полно печали от потери. Он не знал, что путь в подземный мир, куда, как говорили, унес барабан, был полон опасностей и запретов.
Шамхат, мудрая жрица, предостерегала его:
- Энкиду, сын глины, не иди туда! Там царит тень, там нет света, а душам нет пути назад. Это не твой рок, не твоя шимтум!
Шимтум – так шумеры называли предназначение, рок, судьбу. Это было то, что давалось каждому при рождении, доля счастья и несчастья, от которой нельзя было уйти. Но Энкиду, обуреваемый желанием вернуть свой барабан, не слушал. Он ступил на тропу, ведущую во тьму.
Спуск был страшен. Каждый шаг погружал его в более глубокий мрак. Он проходил мимо древних, скорбных сооружений, где, как говорили, были заточены души, нарушившие запреты. И Энкиду, сам того не ведая, нарушал их. Он брал пищу из рук призраков, пил воду из источников, которые могли вернуть лишь вечное забвение.
Когда он, наконец, добрался до того места, где, как он думал, лежал его барабан, он обнаружил, что заблудился. Пути назад не было. Магические запреты, которые он так неосторожно нарушил, закрыли перед ним все двери. Он оказался во внешнем мраке, где только скрежет зубовный и стоны бесплотных духов – тех, чья шимтум оказалась трагичной.
Тем временем в Уруке Гильгамеш не мог найти себе места. Его друг исчез, и он чувствовал это всем сердцем. Он молился богам, умоляя их вернуть Энкиду.
- О великие боги! – воззвал Гильгамеш. – Верните мне моего друга! Моего брата! Я не могу жить без него!
Боги, услышав мольбы царя, смилостивились. Они позволили духу Энкиду на короткое время вернуться, чтобы поговорить с Гильгамешем.
И вот, в полумраке царского чертога, появился призрак Энкиду. Он был бледен, безмолвен, его глаза были полны скорби.
- О, Гильгамеш, мой друг, – прошептал дух, его голос был как шелест осенних листьев. – Здесь, в царстве мертвых, нет ни радости, ни покоя. Нет света, нет пения. Мы вечно скорбим о жизни, которую потеряли, о поступках, которые совершили, нарушив шимтум. Здесь все безрадостно, и никому не дано избежать этой доли.
Энкиду рассказал Гильгамешу о том, как тяжело приходится душам, забытым и потерянным. Он говорил о том, что ни сила, ни богатство, ни подвиги не могут спасти от этой участи. Шимтум, предназначение, всех ведет сюда.
- Я думал, что смогу вернуться, – продолжал дух, – я думал, что мое желание сильнее рока. Но я ошибался. Здесь нет барабанов, нет песен, есть только вечная тоска. Не ищи меня, мой друг. Прими эту горькую правду: смерть – это удел всех. Никто не может избежать ее, ни бог, ни человек. Наша шимтум – умереть.
С этими словами призрак Энкиду растаял в воздухе. Гильгамеш остался один, с сердцем, полным скорби, но с ясным пониманием. Его друг совершил ошибку, но эта ошибка показала им обоим истину. Никто не мог избежать своей судьбы, своей шимтум. Но даже перед лицом этой неизбежности, можно было стремиться к смыслу, к подвигам, чтобы жизнь, даже такая короткая, имела значение. И память о них, как о тех, кто смело жил и сражался, осталась бы жить в сердцах людей, как самый настоящий, хоть и земной, способ обрести подобие бессмертия.
***
- Что же это?! – размышлял Ута, осязая с наслаждением, как обнимает за плечи заинтересованно слушавшая его, мягкая и тёплая, нежная Нами – Разные таблички говорят о разном? Я привык безоговорочно верить клинописным знакам – неужели же они лгут, и есть несколько версий бессмертного эпоса?! Тайна сия должна умереть с нами, Нами, она не должна пойти в народ – ибо вызовет там смуту…
- Знаешь – утешила жреца супруга – Конечно, разночтения очевидны, Энкиду в разных сказах умирает по-разному… Но ведь очевидно и единое, общее в каждой табличке. Смысл-то ведь у них один, просто разными словами рассказанный. Так и бывает, если несколько человек начнут рассказ о том, что видели и прочувствовали остро! Вспомни, как мы с тобой рассказываем сказки детям! Ты по своему, я по своему, а ведь сказка-то одна…