Отчего бы и нам не заглянуть, ей вослед, незримыми, но благодарными потомками в это заведение, в самом сердце шумного Лагаша, где в тени небоскрёбов-зиккуратов найдёт местечко каждый, кто ищет утешение в вине, сплетнях и старых преданиях?
Стены таверны-егдама, сложенные из сырцового кирпича, впитывали в себя запахи веков - дым от жаровен, аромат специй, терпкий дух забродившего ячменя. Двери, вырезанные из тёмного эбенового дерева, скрипели усталой тёртой тёмной старостью, впуская и выпуская гостей.
Это была та самая, легендарная древесина «сулум мелухи» - эбонитовая, которая по карману только богатым людям. Она приоткрывала вход в полумрак, резаный кое-где в золотистые лоскуты трепетом масляных фитилей. Длинные столы, каждому по сто лет, были покрыты царапинами и пятнами от когда-то пролитых, и впитавшихся, въевшихся, ставших частью деревянной основы, ядрёных напитков. Скамьи, грубые, но прочные, скрипели под тяжестью тел, а в углах, где тени копились гуще, затаились, в чём-то даже пугающе, те, кто предпочитал уединение.
В центре зала, на некотором возвышении, полыхал каменный очаг, и повар-шумер, смуглый, кучерявый и потный, переворачивал на углях куски мяса. Человечество живёт, бают, миллионы лет – но ничего вкуснее куска мяса, зажареного на углях, так и не смогло придумать! Дым – он и есть дым, аппетитный, что в Шумере, что в наши дни – он всегда поднимается наверх расширяющимся волнистым конусом, смешиваясь с ароматом свежеиспеченного хлеба и медового пива, разлитого в глиняные кувшины. А кое-где и не в кувшины, а пьяницами на столы, на пол, на себя…
В дальнем углу, у барной стойки (а надо вам сказать, что у шумеров уже были заведены барные стойки), вырезанной из цельного куска пальмового ствола, гудело, как в улье.
Там заседали завсегдатаи этого «народного собрания», не принимающего никаких законов, и, может быть, именно потому столь усердного по части посещаемости. Тут попадался разный люд: купцы вперемешку с воинами-наёмниками, колхозники лагашских ирригационных хозяйств, приехавшие в город по делам, и ремесленники, никогда никуда не выезжавшие из города. Харчевня снимает сословную спесь – особенно после второго-третьего стаканчика пальмового или ячменного… не масла, как вы понимаете…
Посетители здесь, кто во что горазд, модники и оборванцы, кутилы и жадины, чистые и грязные - пили, спорили, смеялись, каждый на свой лад, ум и манер. Но было во всех них трогательное общее свойство: если уж заходил в харчевню Сказитель – все рáвно, одинаково, единодушно затихали, прислушиваясь к старым легендам.
И будьте уверены: если пьяные диалоги, кудахтанье курятника сменилось монологом – подтянутся в душный зал и те, кто на летней веранде, за отдельную плату, там, где ветер шевелит тяжелые полотнища небелёной ткани, защищавшие от Солнца, сидел, наслаждаясь ветерком и прохладой. Там, среди глиняных кувшинов с чистейшей, процеженной через сложные шумерские фильтры, водой и блюд с финиками, там, где звучали самые откровенные разговоры - местá всегда были дороже – но с появлением Сказителя становились, как по волшебству, дешевле. Хороша утомлённому зноем человеку прохлада сквознячка бодрящего, да уж больно она однообразна! Истории же от Сказителей бывают разные. Иную слышал в детстве, и смахнёшь слезу ностальгии, другую же, как знать, может быть, услышишь впервые, ещё лучше!
В те времена, когда города только поднимались из глины, сыро-мятно обжигаемой палящим Солнцем субтропиков, а простые люди ещё не знали ни романов, ни театров, ни нотной грамоты, единственным развлечением для ума и души были сказки.
И потому счастлив тот егдам, в котором имелся свой сказочник. Он обычно сидел в почётном углу, который у нас назвали бы «красным», и туда не садился никто, кроме него. Его угощали лучшим вином, его кормили самыми жирными кусками мяса, на самых пышных и румяных лепёшках, а если он просил - ему приносили и причудливые, привезённые издалека отважными купцами редкости. Потому что он был важнее, чем купец, важнее, чем воин, важнее, чем даже «начальник работ» (клинописная формула). Ведь все они лишь добывали средства к существованию, отвечали на необходимый, но скучный вопрос: КАК выжить? И только Сказочник умел открывать людям, ЗАЧЕМ им жить.
И когда он начинал говорить, вся таверна затихала. Купец, пройдоха, только что споривший о цене на зерно, замолкал, как очарованный наивный ребёнок. Воин, что хвастался своими подвигами, гордыней доблести - вдруг опускал голову в смирении. Даже пьяный ремесленник, только что громко и неумело, безобразно певший - затихал, боясь упустить хоть слово.
Потому что сказка - это не просто слова. Это путешествие в другой мир. И тот, кто умел рассказывать, был желанным, заветным проводником в тот, несомненно, лучший мир, где всё зависит от человека, а не человек от всего, где случаются чудеса и веришь в счастливый конец.
Веками все трактирщики Шумера сказочников уважали, ценили, боялись потерять. И если Сказителя сманивали в другую таверну - хозяин вместе с ним, вослед ему, мог лишиться половины гостей. Ведь без своего сказочника егдам - довольно жалкое место, где всего лишь жрут и пьют. Как хлев в шумерском колхозе! Там ведь тоже скотина и жрёт, и пьёт, и содержатели стараются, чтобы кушала она повкуснее, а пила почище, у скотовода на том свой интерес настоен…
Только со Сказителем егдам поднимается над уровнем хлева, и становится местом, в котором рождаются и живут надежды...
И потому если ты хочешь, чтобы твоя таверна была полна - найди себе сказочника. И плати ему хорошо, это того стоит. Он - как живой огонь в темноте. Он - как вода в пустыне. Он - как голос богов в мире людей. И без него твоя таверна запустеет…
Что и угрожало егдаму достопочтимого Шульши «Сто глиняных чаш», после того как его старенький Сказитель помер. Теперь его посетители заворожено затихали, да и то очень ненадолго – только если видели красивую женщину. Например, когда заходила за продуктами Нами, жена жреца Уты… Но ею можно и с улицы полюбоваться! Егдаму с того никакого прибытку или чести!
А Нами была по-настоящему красива. Она входила в обеденную залу, как утренний туман, обволакивая всех своей изысканностью и загадкой.
- Жена жреца! Сама как храмовое таинство! – шептались о ней забулдыги.
Ее волосы, темные, как ночь, то свободно ниспадали до плеч, то были убраны в изящные укладки. Иногда она оставляла их распущенными, и тогда они, словно шелковый плащ, окутывали ее плечи, переливаясь в свете масляных ламп. В другие дни она заплетала их в замысловатые узоры: то оставляла одну тонкую косичку, ниспадающую с виска, то убирала волосы в две аккуратные косы, обвивающие голову, как венок. У шумеров тоже была своя мода – и, уж поверьте, мода эта менялась не реже, чем у модниц в наши дни.
Во все времена, осознающие силу своей красоты (ежели таковая имеется) женщины, могут сделать из ничего и скандал, и стиль. Они могут обидеться на то, на что никому кроме них, и в голову не пришло бы обижаться. И надеть на себя скромные возможности из скромного кармана так, таким образом, в такой раскладке - чтобы выглядеть безусловными королевами!
Дома, она, может быть, и нищая, и ей не приходится беспокоиться о фигуре за ужином, по причине отсутствия ужина… Но уж если она вышла в город, «в люди», она найдёт, как и чем пустить пыль в глаза!
Иногда очарованные завсегдатаи видели на лбу Нами тонкую серебряную ленту. А в другой раз - ленту из дорогой ткани, переплетенную с нитями бисера. Иногда чело жены жреца венчала изящная полоска металла, отливающая холодным блеском.
Но главным украшением Нами, как и всех женщин ее круга, были бусы - целые каскады, ниспадающие от подбородка до самой талии. Воротник из сердоликовых бусин, переливался теплыми оттенками, будто застывший в камушках закат. Лазуритовые нити, добытые хурритами в далёких горах неведомых миров, мерцали глубоким синим бликом, как ясное ночное небо в субтропиках. А между ними - звонкие металлические бусины, стеклянные капли и скромные, но изящные украшения из кости и раковин – все это окружало женщину ореолом загадочности и – всё же она жена жреца! – особой власти.
На шее у Нами висел массивный серебряный обруч - символ высокого общественного статуса. Никто, кроме самых близких, не знал, что он внутри пустой. Потому что он казался цельным слитком. А если бы даже несчастный случай и разоблачил бы его внутреннюю пустоту – у модниц Шумера на то припасено было аварийное объяснение:
- Такой носить легче, он весит поменьше!
На запястьях и щиколотках Нами звенели тонкие браслеты, каж-дый со своей историей. Большинство этих историй она не хотела бы предать огласке. Например, о том, как пилила мужа, требуя с него очередной браслет, и как он, скрипуче скрепя сердце скряги, уступал – и они шли подбирать браслет ценою подешевле, а видом побогаче…Задачка не из простых, но женщины испокон веков с ней справляются!
Глаза Нами, подведенные черной сурьмой, казались еще глубже, еще загадочнее. Эта древняя традиция не только защищала от слепящего Солнца, но и придавала взору Нами гипнотическую силу - взгляд, который мог и очаровать, и предостеречь…
***
Шульша-кабатчик имел большие виды на эту женщину, но – невинные. Она красива, но совсем не женская красота влекла к ней кабатчика. И однажды выжига этот собрался с духом, набрал в лёгкие побольше воздуха, и… отказался отпускать жене жреца-толковника продукты в долг, пока она не расплатится по прежним кредитам.
- Плати серебром, или рассказывай историю! – настаивал Шульша. – Чего тебе стоит рассказать?! А мне прибыль! И тебе!
Нами устала отнекиваться, и отомстив особым образом, рассказала то, что, могло укорить алчность торговца:
- Вы думаете, будто знаете, что такое жадность? - Нами усмехнулась, обводя своим чарующим, с поволокой, взглядом слушателей. - Вы думаете, будто знаете, что такое проклятие? Тогда внимайте… Или вонмите? Короче, ловите сюда!
Она сбилась, с непривычки растерялась, но никто этого не заметил, даже и глазом не повёл. Вокруг самозваной сказительницы мигом собрался кружок изголодавшихся по сказкам пьяниц. Шульша был доволен и радостен: каждый раз, как он видел, что с веранды к барной стойке прибегает очередной посетитель, он чувствовал, что возвращаются прежние доходные денёчки!
- Давным-давно – подвывала зачин Нами, подражая мужу, и оттого комично - в городе, что стоял на берегу великой реки, жили люди.
- Известное дело! – не выдержал самый нетерпеливый послух, восторгом своим поощряя рассказчицу. – Жили-были!
- Чего им ещё делать, коли не померли! – вякнул другой, скептик. -Только жить и остаётся!
- Да помолчи ты, дурак! – одёрнули его сразу несколько ремесленников. – Слушай, да не лезь, сам ведь не знаешь, чего там дальше было-то!
- Жили они в достатке. - уже более уверенно продолжила многодетная мать, переходя на материнский строгий воспитательный тон, шедший к ней куда больше, чем потустороние завывания жрецов-толковников. - но сердце их было черно, как смола. Когда пришло время принести жертву богам, старейшины собрались и сказали: «Зачем нам отдавать лучшего ягненка? Пусть будет тот, что хром и слаб. Боги не увидят разницы».
- Вот ведь жулики! А у нас ведь тоже…
- Т-с-с!!!
- Помолчи ты!
- Но жрец, что служил в храме, был человеком чистым. Он не брал даров, не требовал золота, не искал власти…
- Потому жена его ходила в егдам в долг продукты просить! – прыснул какой-то негодяй, но тут же был вытолкан вон, несмотря на извинения и жалобные писки. Нами поняла, что окружена верными телохранителями, рассказывала совсем уж без страха или стеснений:
- И когда праведному жрецу привели хромого ягненка, он лишь покачал головой. «Боги видят все», - сказал он. Но люди только посмеялись и ушли.
Той же ночью земля содрогнулась. Из трещин в камнях выползли тени - длинные, скользкие, с огненно-красными, как уголья, глазами, полными голода. Это были Галлу, те самые, что не знают ни еды, ни питья, ни любви…
Нами теперь уже совсем не пыталась подражать учёному мужу, оставила и тень таких попыток. Живость характера брала своё, и озорная женщина сбилась на тон, которым «травила байки» у себя на заднем дворе:
- А я скажу вам, трескучие вы сороки, внебрачные дети лагашского ворона, галлу – это такая страсть-мордасть, что явись они к вам - ваши тёщи вам покажутся ангелами! Вам известно, кто такие галлу?
- Вроде бы, кровопийцы?!
- Нет, это не сборщики налогов – хотя те тоже, знаете ли, не подарок! Просто, когда переполнится чаша терпения Небес, к нечестивым проиходит безумное и бесконечное зло. Однажды для посёлка жадных людей шум ветра, пробивающийся сквозь трещины в скалах, обернулся стоном заблудших душ.
И тогда Арну, самый жадный из всех, старейшина деревни жмотов… Вот только тогда, ни раньше, ни позже, он и понял, как сильно просчитался…
- Галлу… они голодны… – прохрипел он, и был его голос потрескавшимся, как земля в сезон крайнего зноя. – Зачем мы обманывали богов, говоря: «на тебе, боже, чего нам негоже»?! Зачем мы собирали раскалённые угли на свои темена?!
В этот миг из-за валуна, словно тень, выскользнул первый. Это было нечто человекообразное, но омерзительно извращенное. Из кудрявой, смоляной шевелюры торчали скрученные козлиные рога. Это был Галлу-Нингвису. Один его глаз, багровый уголь, горел нена-вистью, другой был слеп и запавший, как у мертвеца. Его худое, жилистое тело покрывала тусклая волглая чешуя, а вместо одной ноги из-под рваной шкуры торчала птичья лапа с острыми когтями. Вторую ногу, казалось, сломали, а затем криво и грубо срастили. Существо захромало вперед, его змеиный язык, раздвоенный и черный, шипел, как змея, готовая к атаке.
Следом из мрака нарисовался второй. Точнее, вторая. Она была иной, пугающе иной. Спереди она казалась юной девушкой, прекрасной и соблазнительной, с длинными волосами цвета воронова крыла.
- Прямо как ты, Нами!
- Нашёл девушку, охальник, у меня пятеро детей! Но… - комплимент Нами всё же понравился, хоть она и старалась виду не подавать – Я и сзади такая же, как ты сказал, а та, что пришла к жадинам… Короче, стоило той твари повернуться, и от ужаса у всякого перехватывало дыхание.
Нами сама покрутилась, демонстрируя, что с нею – нет ничего подобного.
- Вместо спины – показывала она на себе, чего не советуют делать суеверные люди - зияющая пустота обнажала пульсирующие внутренности, переплетенные кишки и бьющееся сердце, багряным маком алеющее в полумраке, как бутон гнусного цветка безумия. Это была Галлу-Оан (*«оан» - шумерское имя русалки), или Оанесса, оборотная сторона красоты, олицетворение тлена и разложения.
Вдруг ветер усилился, и с гор спустился третий демон. Он был огромен, он был великан, но не из плоти и крови, а из переплетенных сучьев и древесных наростов. Вместо кожи – жесткая кедровая кора, с которой свисали клочья мха. Его глаза горели зеленым огнем, а в пасти, усеянной кривыми, сломанными зубами, потрескивали искры. Леший, принявший ужасающий облик, его тело – лишь отдаленно напоминало человеческое.
Арну, старейшина выжиг, всегда недоплачивавших жрецу… А вы же знаете, что так делать не следует, обормоты?! Так вот, Арну знал, чего демоны ищут. Они всегда искали Души. Жизненную силу. Ведь они же Галлу, не люди и не звери, а демоны хаоса и голода, посланные из глубин преисподней. И их облик был отражением этого хаоса – шли они в мир из ада, искаженные, уродливые, бесконечно разнообразные в своей мерзости.
Последним, самым страшным, из разлома в земле, красного и раскалённого, явился вожак. Это был Галлу-Алим, другие же называют его Галлу-Кусарикку. Вначале – лишь смутный силуэт в сгущающихся сумерках. Но вот он приближается, и становится видно, что это крылатый кошмар с темным телом, покрытым взъерошенными волосами. Изо рта демона вырывается столб адского пламени, освещая его лицо – искаженную гримасу злобы, обрамленную взлохмаченной бородой. Он был вылитым обликом сумасшествия во плоти, написанным кровью и мраком.
- Мы пришли за платой - пророкотал вожак, его голос был подобен скрежету камней. - Вы нарушили договор. Вы должны отдать…
Арну, слыша этот утробный рык, закрыл глаза. Договор. Древний, проклятый договор, заключенный поколения назад, с богами, за нарушение которого деревню ждали голод и бедствия. За нарушение которого платой полагались души. И вот, пришло время платить за жадность у алтаря!
Галлу ждали, их уродливые обличья мерцали в свете адского пламени. В каждом их искажённом, уродливом теле – отражается тьма, что живет в сердцах людей, и тех грехов, что вы, нечестивцы, пытаетесь забыть. Дадите жрецу какую-нибудь дрянь, и не думаете, что у него жена, дети… А вот Арну, в отличие от вас, теперь осознал, что выбора нет. Поздно только, гадёныш, осознал! Он открыл глаза и произнес слова, обрекающие деревню на вечный страх:
- Я отдаю…
Ночь наполнилась криками ужаса и злорадным хохотом демонов Галлу. И только ветер, пробивающийся сквозь трещины в скалах, тихо скулил о потере и отчаянии. Ветер сочувствует людям. Но что он может, кроме как ласкать прохладой наши лица?! Галлу были накормлены. Но не насыщены. Ибо голод их, как вы понимаете, только усилился… Это ж как костёр: чем больше кормишь, тем ярче разгорается!
На этом месте Шульша услужливо, с угодливой улыбкой, поднёс сказительнице глиняный стакан вина. И, хотя это не входило в её планы, она решила чуть расслабиться, благодарно кивнув:
- Спасибо, досточтимый.
Выпила, язык развязался ещё больше, путая высокие слоги с базарными наречиями.
- Эти демоны, чтоб вы знали, самые что ни на есть подземные – кости трясут, детей из колыбелей воруют, а невест разыскивают, чтоб прямо из-за свадебного стола в преисподнюю за шиворот! Ни вина они не пьют, ни лепёшек не едят – только душат да тащат. Женился ты?
- Ну, допустим…
- Галлу плевать. Родился у тебя сын? Галлу плевать.
- А как же это – плевать?! Чем?! Он же бесплотный!
- Сам ты бесплотный, а ему очень даже запросто! У него семени нет, мужского, а слюны – хоть отбавляй! Плюётся себе да плюётся. Инда просто подкрадется, схватит и – хоп! – уже никто его не видит. И тебя вместе с ним… Его-то, и слава богам, что не видно, а по тебе родня скорбит!
А если галлу уж очень допёк – беги за ягнёнком! Да не для прожарки, как делают некоторые нечестивцы…
- Твой муж, например?
- Нет, мой муж богов не объедал сроду! – сказала Нами, сперва гордо, а к концу фразы грустно. Она – чего греха таить – немножко ревновала своего Уту за эти его пирушки с богами, откуда в семью не приходило ни кусочка жаркóго… Да ведь, с другой стороны, и галлу не приходили – тоже неплохо!
- Ягнёнок нужен, чтоб на алтарь его сунуть перед их рожами. Авось отстанут.
- А если не отстанут?
- Отстанут. – уверенно кивала Нами – Вы ведь знаете, почему они такие злые? Не знаете? Да потому что сами ничего хорошего в жизни не видели! Ну а чего там, в подземном царстве, только гниль да тьма, вот вечно и скитайся. Толку скитаться нет: везде одна и та же гниль, одна и та же тьма. Так только, для бодрости и скитаются, вроде как ноги заняты, голове меньше болеть… Слышали вы, как они нашу богиню Инанну вообще чуть не разорвали, когда та из подземелья вылезла?! Нет?! Да вы что, про это каждый ребёнок знает! Её полубоги спасли, а галлу – ну как наш Шульша, когда ему не доплатили: зубами скрипит, глаза сверкают, но ничего сделать не может!
- Я?! – по-детски измумился кабатчик – Никогда!
- Ну так ты и не галлу – выкрутилась Нами, осознавая, что сболтнула лишнего. – А так-то, вообще, галлу – это не только демон. Это такое обозначание зла. Вот и про врага образованные люди говорят: подлец, прямо галлу! Так что, если кто-то вас в долговую яму тянет – знайте, это галлу!
Тут Нами снова сделала глоток пальмового вина и хитро прищурилась.
- Будете нечестивцы, так галлу вас схватят на раз! В точности вот, как Шульша, когда за вино платить пора, а вы на выход…
Гости хохотали, кабатчик показал пухлый кулак, но тоже смеялся. Нами вспомнила, что история задумывалась, как поучительная, и вернулась к сюжету о жадинах, добавив тону несколько пафосу:
- Так о чём я вам говорила?! Так вот, галлу схватили глупых жадных старейшин, одного за другим, и утащили в бездну. Их крики разрывали ночь, но никто не пришел на помощь.
А наутро в городе остались лишь вдовы да дети. Жрец же стоял у храма, глядя на пустые улицы.
- Вы думали, что обманули богов, - прошептал он. - Но богов не обмануть. Галлу не насытятся. Они всегда возвращаются…
Нами замолчала, а в таверне стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в жаровне.
- Так что, друзья мои, - Нами медленно подняла кубок, - если вам кажется, что можно обмануть судьбу, подумайте еще раз. Потому что Галлу не спят. И они всегда голодны…
В этот момент, очень вовремя, как подгадав, где-то за стенами таверны раздался скрежет, будто камень треснул. Все вздрогнули. Мир был молодым, а люди в нём ещё наивными как дети: грубыми, но очень впечатлительными. Такими отзывчивыми на всякое слово, что нашему веку и не снилось!
А Нами коварно улыбнулась.
- Кто знает… может, это только ветер. А может - не только…
- Страсти-то какие, о, боги! – схватились за амулеты наиболее суеверные лагашане – погонщики гужевого транспорта. Колхозники – те покрепче, какой только жути в своей жизни не навидались безо всяких сказок. Однако ж и они несколько покосились на дверь, за которой наваривались сумерки…
- Если станешь так рассказывать моим гостям – шепнул Шульша на ухо Нами – то получишь и продукты, и серебро!
- Вот ещё выдумал! – ручьисто засмеялась Нами – Где же это видано, чтобы женщина была сказочником?!
- Да ведь какая разница?! Знай себе болтай, что помнишь, как умеешь, а я уж тебя угощу, не пожалею ни мяса, ни сыра! Чего наврёшь или напутаешь – невелики в егдаме гурманы, слопают и так, за милую душу!
…Успех Нами был ошеломительным и, что не менее важно, осязаемым. Кабатчик, чей трактир едва вмещал жаждущих услышать живое переложение храмовых тайн, в знак признания её таланта преподнес ей увесистый сикль серебра.
Жена жреца, которой доселе хватало скромного удела жрицы и хозяйки, поняла внезапно простую истину: она может зарабатывать больше своего учёного, умного мужа, Ута, просто пересказывая его священные тексты как захватывающие, понятные и пикантные байки…
VI.
Откроем секрет: Нами очень любила готовить и угощать свою семью, баловать и пятерых маленьких погодков, и их отца. Просто раньше у неё это не очень получалось. На постоянно задерживаемое в храме жалование жреца-толковника сильно не разгуляешься!
Но теперь Нами с гордостью тратила своё серебро. На следующий день после успеха в егдаме она с самого утра отправилась на шумный лагашский рынок. Корзина была пуста, зато сердце полно предвкушения!
Она купила столько всего! Первым делом (мама всегда сперва думает о детях) лучшие финики, из которых шумеры делали свой «мёд», называемый «силан». Где финики – там и пальмовое вино, чтобы взрослым тоже было чем скрасить вечер!
Нами купила самые сочные чечевицу и горох, из которых уже предвкушала наваристые похлёбки. А для хлеба – свежайший ячмень, из которого раб-луллубей смолет муку на ручной зернотёрке, чтобы испечь румяные, ароматные лепёшки. И ещё, не удержалась, взяла немного пшеницы, чтобы испечь особый, кисленький хлеб, который в Шумере тоже очень любили.
Корзину любящей женщины наполнили свежее молоко, коровье масло, густые сливки и нежный сыр. То, что клинописи поэтично называют «перечнем всех удовольствий». Прибавляя к ним ещё и рыбу, которую Нами тоже добавила к покупкам!
Дальше Нами проследовала, важно и чинно, в мясной ряд и, оставив привычную, всегда вынужденную скаредность прежней нужды, купила самый лучший кусок, чтобы пожарить его на открытом огне. Она уже предвкушала, глотая слюнки, как аромат жареного мяса, смешанный с чесноком и душистыми травами, заполнит весь дом.
Когда Нами вернулась домой, дети с радостными криками бросились к ней (а точнее, к себе) на помощь: разбирать корзину. Они помогали носить продукты, а потом с любопытством наблюдали, как мама колдует в огне и глиняной печи. Ута, закончив свои важные дела в Зиккурате, пришёл домой, и его глаза засияли, когда он увидел, какой богатый стол нынче накрыла его жена.
- Обычно нерадивая, но в этот раз – удовлетворённо думал он -как и положено жене высокого жреца с бахромой!
Дети, усевшись за низкий столик, с нетерпением ждали, когда же начнут угощать. Нами подала им густую ячменную кашу, которую они быстро и с удовольствием умяли.
Пресные лепёшки из ячменной муки были такими вкусными, что добавки попросили не только дети, но даже и обычно аскетичный муж. Он, как глава семьи, первым получил свой кусок жареного мяса, с чесноком и травами, и кусочек кислого хлеба из пшеницы. Ел неторопливо, наслаждаясь.
Смех детей смешивался с довольными вздохами взрослых. Стол был полон, животы сыты, а сердца полны радости. Нами умилённо смотрела на свою семью, на мужа, на своих малышей, и понимала, что нет ничего дороже вот таких моментов. Пусть её дети, когда вырастут, запомнят не нужду, а этот праздничный пир, этот вкус ячменных лепёшек, сладкого силана, мёда междуречья, и тепло семейного очага, созданного их любимой мамой.
Праздничный пир в доме жреца Уты и его жены Нами был в самом разгаре, когда вдруг раздался стук в дверь. Негромкий, но настойчивый.
- Кто бы это мог быть? – спросил Ута, неохотно оторвавшись от трапезы. – Кого ещё галлу принесли?!
Это была его тёща, змея змеёй!
Нами, едва заметно улыбнувшись, подмигнула мужу.
- Как будто чует старая ведьма, где вкусненьким запахло! – мысленно проворчал Ута, наивно не догадываясь, что его любимая жена заранее пригласила свою мать.
Тёща Уты была женщиной статной, с проницательным, цепким и колючим, взглядом, и её появление всегда сулило либо неприятные новости, либо горькие попрёки.
- Здравствуй, зять мой дорогой! Здравствуй, доченька! – проговорила скороговоркой на этот раз тёща, входя и с любопытством осматривая праздничный стол. Глаза её тут же заблестели, заметив обилие угощений.
И недолго думая, эта змея, прилагаемая к прекрасной розе, по имени Нами, самовольно заняла почётное место рядом с Утой. Она с аппетитом пробовала ячменные лепёшки, с удовольствием хрустя ими, и расхваливая:
- Ух ты, Нами! Как вкусно! Прямо как в лучшие времена! Когда твой папа был жив!
- Ну, начинается! – скривился Ута, ожидая привычного, набившего оскомину невыгодного сравнения себя с покойным тестем…
Однако тёща распробовала финики, и её дородное, сдобное лицо расплылось в блаженной улыбке.
- Сладкие, сочные! Ты, доченька, всегда умела выбирать лучшее!
- Вот и мужа тоже… - сытой кошкой ластилась к Уте Нами, со спины приобнимая его за плечи, щекой ласкаясь о его лысый затылок.
- Ну, почти всегда… умела… - поправилась тёща, поджав злые губы.
Потом настала очередь сыра и сметаны. Тёща уплетала их за обе щеки, не забывая время от времени кивать Уте. Так было растоплено ледяное сердце. Не жаркое Солнце Междуречья растопило этот лёд, а сметана и сыр в доме!
- Ты, зять мой, – обратилась тёща к Уте, от неожиданности поперхнувшемуся, – как вижу, молодец! Вижу, что всё у вас хорошо. Дочка моя, знаешь, всегда была умницей, а с тобой, Ута, и вовсе расцвела. Видать, правильный выбор сделала. Не ошиблась!
Слова тёщи с таким искренним уважением, будто тёплый ветерок, коснулись души Уты. Он к такому от тёщи, прямо скажем, не привык!
Нами, наблюдая за этой картиной, ликовала. Её план удался! Она так хотела, чтобы мать увидела, как хорошо живут они с Утой, как он заботится о семье, и как она, Нами, счастлива с ним…
Нами обласкала Уту томным взглядом, и в её глазах лучилась безграничная, многообещающая на ночь, радость. Праздник стал ещё более ярким и душевным. Ведь когда тёща приносит в дом одобрение и тепло – значит, в доме действительно лад да склад! Тёщи – верный индикатор, прямо как канарейки в шахтах: чуть угар почуют, сразу лапками вверх падают…
Уту, несмотря на сытость и приятный уют, а точнее, благодаря им - вдруг охватило беспокойство. Он всегда был человеком добрым, но, признаться, очень непрактичным. Сколько стоит вся эта гора еды, сколько усилий потребовалось Нами, чтобы всё это купить и приготовить, – он представлял себе смутно. Но то, что немало, понимал даже он.
- Нами, – произнёс он, откладывая очередной завидный финик, – откуда такое изобилие? Откуда всё это? Ведь это… это очень роскошно.
Нами мягко улыбнулась:
- Не беспокойся, мой дорогой, – ответила она, – это кабатчик Шульша расщедрился!
Ута удивлённо поднял брови.
- Кабатчик Шульша? Но… с чего бы ему быть столь щедрым? Он же обычно такой скупой!
Нами хитро прищурилась.
- Из уважения к тебе, мой дорогой. Видимо, твои толкования так ценны, что даже и Шульшу проняли! Даже низкие люди боятся гнева высоких богов!
Ута был хоть и не глуп, но прост. Он не стал вдаваться в детали. В конце концов, кто он такой, чтобы разбираться в ценах на ячмень и финики? Это же «бабье дело»...
- Ну, раз так, – проворчал он, стараясь казаться равнодушным, хотя внутри ему было приятно, – то и ладно.
- Не заботься о таких пустяках, дорогой. – ворковала любящая жена - Это моё дело, стол накрывать. А лучше… – глаза Нами загорелись, и блеснуло в них что-то алчное, хитрое, лисье – расскажи-ка нам новую сказку! Ты ведь знаешь, как мы любим твои истории! И мама, – она повернулся к тёще, – наверняка тоже с удовольствием послушает!
Тёща, которая до этого молча доедала последние крошки сыра, согласно кивнула. Она не слишком любила слушать жреческие подвывания, но тут бабьим чутьём поняла, что дочери этого очень сейчас нужно.
Ута, уже совершенно умащённый, умилённый, чувствуя себя настоящим хозяином жизни, наслаждаясь царскими угощениями, и, словно бы шерстяной тканью со всех сторон окутавшим его уважением, расправил сутулые плечи. Протёр близорукие глаза. Он взглянул на Нами, на шмыгающих носами сытых осоловевших детей, на свою тёщу, которая с интересом, как будто что-то новое узрела, смотрела на него, и ощутил сильный позыв… Не туда, куда обычно после сытного обеда, а берите выше: позыв щедро поделиться даром богов.
- Хорошо, – сказал он, его голос стал глубже и торжественнее. – Сегодня я расскажу вам не простую сказку, а историю о великом герое, о Гильгамеше, и о тех, кто бросил ему вызов, – о грозном Хубабе, ветреной Инанна, коварной Лилит…
И под тихое сопение детей, при мягком свете лампады, Ута повёл витиеватую нить своего повествования…
***
– Так вот, дорогие мои, – начала Нами на другой день в егдаме, ласково постукивая по краю деревянной чаши, – муж мой, да продлят боги его дни и знания, поведал мне о Гильгамеше. Знаете, кто такой Гильгамеш? Это был такой царь, ну, как будто наш Тарзи, только еще и полубог, вот! И было у него огромное сердце, но и огромная печаль.
Гости, а среди них зашли с улицы и ремесленники, и торговцы, и даже пара странствующих музыкантов, склонили головы, развесивши уши. Нами говорила с переливчатой живостью, от которой древние сказания расцветали на глазах.
– Он, значит, услышал про цветок, который дарует вечную молодость, – продолжала Нами, понизив голос. – Представляете? Вот уж действительно, мечта! Нашел он его, этот цветок, на дне какого-то диковинного озера. Обрадовался…
- А как он узнал, что это волшебный цветок?
- Так и узнал. С ходу. Там не спутаешь, если увидишь. Просто видеть надо. Светился, наверное, или музыку играл… Ну, не суть! Гильгам наш этот цветок потом всюду с собой таскал. Так полюбил его, и к тому же, боялся, видимо, что сопрут… У нас, сами знаете, это шустро, только зазевайся… И таскал царь с собой цветок очень долго, и не старел. Другому бы, поди, надоело, столетиями жить, прискучило бы, но Гильгам, видать, туповат родился от природы, и только радовался, как ребёнок, что ему всегда восемнадцать… Но вот однажды пошёл он на берег озера…
- Того же самого? – оживлённо сыпала аудитория наводящими вопросами, горяча рассказчицу.
- Диковенного?
- Таинственного?!
- Нет, другого. Не диковинного. Обычного озера. Ну, жара, сами понимаете, весь упрел, цари тоже преют, и побольше нашего, у них еда пожирнее, да страхи посолиднее… Решил, стало быть, искупаться. Ну, не в одежде же!
Снял свой козий плащ, прыгнул в воду, освежиться. Цветок свой, на который надышаться не мог, одеяниями бережно прикрыл, чтоб не отсвечивал… И вот он, значит, плавает, далеко уже от берега отплыл… Но тут, откуда ни возьмись, змея! И, такая, знаете, не простая, а очень хитрая. Из подземного мира. Так-то змеи глупы, хуже пробки, но эта сообразительная тварь оказалась…
Нами сделала паузу, давая слушателям вообразить чудесную змею из преисподней.
– Пока наш Гильгам под водой барахтался, нырял да поплёвывал, эта шустрая змея, – Нами хитро улыбнулась, – хватанула цветок и – ам! – проглотила. И что вы думаете? Тут же, прямо на глазах, она кожу сбросила, помолодела! А Гильгам остался, каким был до цветочного периода, – смертный. Сперва – ничего, всё вроде, как всегда… А потом год-два, смотрит, стареть начал…
- И чего?
- Загрустил. А что тут сделаешь! Жизнь коротка – а к ней привыкают, так, что отлипнуть не могут. Молодость ещё короче – а привыкают к ней почему-то ещё сильнее…
- И то верно!
- Так вот, с тех пор, – Нама сделала драматическую паузу, – и говорят, что змеи живут вечно, кожу сбрасывают, для обновления тела. А люди… люди обломились: так и остались смертными.
По таверне пропорхнул птахой вздох восхищения.
– Ишь ты! – выдохнул один из гостей. – Вон оно значит как! А в храме-то, ей-богу, не разберёшь, что они там долдонят! А ты, Нами, всё нам понятно разложила!
– Именно! – подхватил другой, студент-бездельник, вечно таскавший «хвосты» по зачётам. – Наш жрец-толкователь, Ута…
- Т-с-с! – зашипели на болтуна знающие люди, но он не понимал, почему должен шифроваться в душевной кабацкой компании, и запальчиво продолжил:
- … Он, конечно, мудрый… Как преподаватель – знающий… Но слова его - будто песок сквозь пальцы. А ты, чудная дева, как сама всё видела!
Нами и бровью не повела, и ухом не подёрнула. Только благодарно улыбнулась и продолжила рассказывать.
- Гильгамеш вернулся к делам правления, смирившись с тем, что теперь стареет, как и все люди. Поскольку молодость песком сыпалась теперь у него меж пальцев, он стал очень ценить сей убывающий на глазах ресурс! И пустился во все тяжкие, чтобы насладится ускользающей, как рыба из рук, жизнью. Оттого сила его и смелость, небывалые, наложившись на неимоверное буйство, сделались невыносимы для жителей его города. Кстати, это был Урук, он и сейчас есть… Урукчане измучились: как ни выйдешь на улицу – там какое-нибудь пьяное безобразие. Ночью не уснёшь – царь с дружками песни орут, а иной раз и стены ломают, удалые ведь, сила есть, ума не надо!
Урукчане стали втайне таскать дары жрецу богини Аруру. Не самая могущественная богиня, но её жрец был сильно мотивирован: Гильгамеш во хмелю как-то весь его дом разломал, и все богатства, наворованные в храме, отобрал. Так жрец приналёг на дело, докучал-докучал бедной Аруру. Та, устав от домогательств урукчан, решила отвязаться – и сделала для них странного героя. Она взяла глины, той самой, что лежала у берегов реки, и, вдохнув в нее волшебный ветер, снова создала как бы новую модель человека. Но новый человек был не такой, как все. Он был сильным, как медведь, быстрым, как гепард, и жил он в степи, среди диких зверей.
Аруру и говорит: вот вам Энкиду – так она назвала своего крепыша – он за вас отомстит. Однако, доложу я вам, бездельники, Энкиду мстить что-то не очень торопился, да и то сказать: какое ему дело до урукчан? У него свои радости – он и зажил естественной своей жизнью на приволье. Он бегал по полям, дружил с волками, спал под звездами и не подозревал, что его жизнь скоро изменится. Он не знал, что богиня создала его для особой цели – чтобы он встретился с самим Гильгамешем! Память ли этой богине отшибло, что она забыла ему сказать, зачем он нужен, или специально она так сделала – клинопись умалчивает… А кто мы такие, чтобы выдумывать за священную клинопись?!
А между тем, во дворце Гильгамеш, сидя на своём величественном троне, или покоясь с похмелья на своём царственном ложе, начал видеть странные сны. Во сне этом узрел он сильного, дикого человека, похожего на зверя, но с добрым сердцем. Ему казалось, что этот человек – не враг, а будущий друг.
Однажды вечером, когда Гильгамеш ложкой кушал кашу пива[14], ему явилось видение: «Ты найдешь друга, – прошептал голос из видения, – друга, который станет тебе братом. Он силен, как ты, и его сердце чисто».
Гильгамеш не в силах был понять, чтобы это могло значить? Соображал-то он, как вы уже поняли, всегда туговато, как иные бывают туги на ухо… Он был царь, и кто мог быть ему другом, равным, если все ему подчинялся? Но видение было таким ярким, таким убедительным! Зная, что, когда долго и сильно пьёшь, бывают и весьма правдоподобные наваждения, Гильгам наш стал гнать от себя эти картины.
Но боги судили так, что не он один этим видением маялся. Энкиду, сын природы, резвясь в степи, вдруг почувствовал странное желание. Ему захотелось пойти туда, куда его раньше никогда и нисколечко не тянуло. Он пошел за зовом своего сердца, и этот зов привел его к городу Урук.
Когда Энкиду впервые увидел город, он был поражен. Такие высокие стены! Такие красивые зиккураты! А люди… они были так непохожи на диких зверей, с которыми он дружил. Энкиду было немного страшно, но любопытство оказалось сильнее. В городе, где царил страх перед Гильгамешем, начали говорить о странном человеке, который пришел из степи. Человек этот бродит в окрестностях городских стен и стал бичом охотников. Стоит кому-то пойти на охоту, как это чудище нападает, пугает и выгоняет – жалея зверьё, и не думая, чем охотнику семью свою кормить…
Тут-то горожане вспомнили, что царь их, хоть и дурак, и хулиган, каких свет ни видывал – но несмотря на это, а точнее, благодаря этому – ещё и великий богатырь. Сила в нём не в пример мозгам – бурлит и клокочет, на всё вокруг себя излить хочет!
Однако не в добрый час пришли страдальцы к своему царю. Он как раз проводил время со жрицей любви, прекрасной Шамхат, и до того упился, что еле языком ворочал, а ноги заплетались. Куда такому биться с чудовищем, он и трезвый-то ума небольшого, а в таком состоянии скорее себя, чем врага, палицей зашибёт…
- Иду, иду! – закричал, однако, славный богатырь.
Вскочил с ложа, заляпанного пятнами еды, вина и пива, и… упал. Упав – на полу захрапел. Горожане заплакали, а Шамхат, тоже ведь урукчанка, прониклась их горем, и пообещала:
- Не печальтесь и не хнычьте, земляки, не нужен нам в этом деле Гильгам, сама я разберусь!
- Да как же ты, Шамхат, такая хрупкая, такая утончённая, столь благоухающая – да со степным чудовищем…
- То уж - моё дело! Результат вы увидите, а большего вам знать не обязательно… Я заставлю его забыть зверей, покинуть их, владею я магией, что посильнее меча и дубины…
И вот, прямо в страшной, разбойной степи, раскинувшейся за стенами города Урук, там, где солнце золотило сухую траву, как искусный ювелир, а ветер играл с песком, как дитя в песочнице, появился необычный шатер. Он был не из грубо сшитых шкур, как те, что ставили охотники, а из тонкой, переливающейся ткани, украшенный яркими узорами. Слуги, сноровистые и ловкие, наполнили его до краев самыми диковинными благовониями, чьи ароматы смешивались с запахом спелых фруктов и сладких яств. У самого входа, устроившись на мягких подушках, сидела жрица любви, прекрасная Шамхат, в тончайшей выделки шубату [15], не скрывавшем, а наоборот, подчёркивающем манящую магию линий её стройного и совершенного тела. Она ждала.
И вскоре, издали, словно волна, донесся до нее дикий, но знакомый запах. То был Энкиду, дикий человек, которого богиня Аруру сотворила из глины. Его звериный нос уловил манящие ароматы, и, забыв обо всем на свете, он устремился к источнику этого волшебства.
Он ворвался в шатер, могучий, косматый, с шерстью, слипшейся от степного ветра. Его глаза, дикие и пытливые, остановились на Шамхат. Она лежала, устроившись среди подушек, в позе, которая казалась ему одновременно угрожающей и манящей.
- Ты, что ищешь смерти?! – зарычал Энкиду, его голос был подобен рыку льва. – Могучие охотники с оружием гибли от моей руки! Ты же слаба, тонка и безоружна!
Шамхат, ничуть не испугавшись, улыбнулась. Ее улыбка была как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.
- Ты убьешь меня, когда захочешь, славный воин, – проговорила она, ее голос был мягок, как шелк. – А пока, позволь мне угостить тебя от стола моего. Ты, должно быть, голоден после своих долгих странствий.
Энкиду, привыкший к грубой пище, с недоверием посмотрел на изысканные яства. Но голод брал свое, и он, потянувшись могучей рукой, молнеиносно схватил кусок сочной рыбы, приготовленной с травами. Его глаза расширились от удивления. Такого вкуса он никогда не знал!
- А это что? – спросил он, указывая на багровый округло-гранёный фрукт, похожий на солнце.
Шамхат, искушенная жрица любви, знала, как пленить дикого Энкиду. Она двигалась грациозно, принимая позы, словно сама природа создала ее для соблазна. Её тело, гибкое и прекрасное, изгибалось под тончайшими полупрозрачными тканями, словно цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Она заигрывала с ним взглядом, касалась его невзначай, и в каждом ее движении чувствовалась магия женского обаяния, проверенная веками.
- Это гранат[16], – ласково ответила Шамхат на вопрос косматого дикаря. – Он хранит в себе сладость жизни.
Энкиду, умиротворенный вином и музыкой, взглянул на нее с нескрываемым интересом, Шамхат завела рассказ, и её голос был сладок, как мёд:
- Видишь ли, мой дикий друг, – проговорила она, волнительно проведя пальцами по своей тонкой, изящной шее, – гранатовые деревья, что растут в наших садах, они не просто так дарят нам свои чудесные плоды. Они – символ плодородия, символ жизни, которую мы так ценим.
Энкиду, слушая ее, все еще немного недоумевал, но его взгляд не отрывался от чаровницы.
- Мы выращиваем их, – продолжала Шамхат, слегка приподнимаясь на подушках, и в выгодном свете демонстрируя свои точёные плечи, – иногда даже среди пальмовых полей, где солнце особенно ласково. Но чтобы урожай был богатым, чтобы гранаты были такими же сочными и сладкими, как этот, что ты уже попробовал, мы применяем особый способ. Иногда, чтобы помочь деревьям, нам нужно… помочь им обняться.
Она хитро прищурилась, за словами пряча тайну.
- Представь себе, – ее голос стал еще более шелковым, – мужчины, крепкие, как ты, забираются на самые верхушки деревьев, на эти тонкие веточки, где сидят женские цветы. И вручную, с лестницы, они бережно переносят пыльцу с мужских цветов на эти нежные женские тычинки. Это называется искусственное опыление. Это как… помочь двум душам встретиться, чтобы дать новую жизнь…
Она сделала бархатную паузу, позволяя Энкиду осмыслить новые впечатления. Его дикий ум пытался ухватить суть, но завораживающий образ, который рисовала Шамхат, уже пропитывал его сознание сладостным и тягучим шумерским мёдом-силаном.
- А когда приходит время собирать урожай, – продолжала Шамхат, поправляя локон, который словно бы случайно упал ей на обнажённое плечо, – мы очень внимательно смотрим. Мы знаем, какие деревья старые, какие молодые, какие дадут больше плодов, а какие – меньше. С одного дерева мы можем получить от десяти до шестидесяти сочных гранатов! Это целое богатство, понимаешь?
Она склонилась ближе, и Энкиду почувствовал ее тепло, ее аромат, который теперь казался еще более опьяняющим.
- А чтобы защитить наши сады от жгучего солнца и сухих ветров, – добавила она, ее пальцы едва коснулись его руки, – мы сажаем вокруг них защитные лесные полосы. Они будто бы объятия природы, которые оберегают нежную жизнь…
Она прикоснулась к его груди, словно к такому же нежному плоду.
- А гранат, – прошептала она, ее глаза светились, – считается у нас, шумеров, символом плодородия не просто так. Посмотри, сколько в нем семян! Они словно обещание будущего, обещание жизни, которая будет множиться и расти. Поэтому мы украшаем им нашу одежду, включаем бусины в виде граната в ожерелья, диадемы и головные уборы. Это наш способ сказать миру: мы полны жизни, мы готовы дарить ее!
Слова умелой жрицы любви, ее движения, ее прикосновения – все это сливалось в единое целое, окутывая Энкиду волной чувственности. Он смотрел на нее, на ее прелести, которые, чем больше вглядывался, становились всё более явными и манящими, и его дикое сердце, открытое для всего нового, готово было принять эту новую, неведомую ему жизнь, символом которой был этот чудесный, сладкий гранат.
И вот уже Энкиду, закусив гранатовыми зёрнами гранатовое терпкое вино, почувствовал, как по его телу разливается тепло. После еды Шамхат подлила ему в чашу хмельное вино. Оно было сладким, ароматным, и его глотки приносили с собой забытье и покой.
- А это что? – спросил Энкиду, когда вино начало действовать, и мир вокруг показался мягче, расплывчатее и приятнее.
- Это вино, – ответила Шамхат. – Оно помогает забыть о печалях и открыть сердце.
Потом Шамхат взяла в утончённые руки свои диковинный инструмент, струны которого переливались под светом. Это была «зами» (*урская лира[17] ), и жрица любви владела ею в совершенстве, извлекая столь же нежные звуки, сколь и сама была нежна. И эти звуки так же ласкали ухо, как и образ прекрасной Шамхат ласкал глаз!
Вот уже пальцы жрицы коснулись струн, и полилась мелодия. Это была музыка, которую Энкиду никогда не слышал. Голос у Шамхат был ангельский, серебристый, прекрасный. Он пел о любви, о звездах, о мечтах.
Энкиду, обессиленный и расслабленный, лег на мягкие подушки. Он слушал, слушал, и его дикое сердце постепенно успокаивалось.
- А вот это что? – спрашивал он, указывая своим волосатым пальцем то на инструмент, то на мелодию, то на само чувство, которое наполняло его.
- Это музыка, – шептала Шамхат. – Это песня твоей души, которую ты раньше не слышал.
Постепенно, шаг за шагом, Шамхат вела Энкиду по ступеням соблазнения. Она говорила с ним ласково, касалась его рукой, и его дикое сердце, никогда прежде не знавшее нежности, откликалось. Он смотрел на нее, на ее мягкие изгибы, на ее ласковые глаза, и чувствовал, как в нем просыпается что-то новое, неведомое.
И вот, когда последний звук музыки затих, а чаша с вином была опустошена, Энкиду, обессиленный и умиротворенный, почувствовал, как его тянет к Шамхат. Он посмотрел на нее, на ее прелести, которые стали так доступны и манящи, и его дикие инстинкты, наконец, взяли верх. Он понял, что перед ним не враг, а женщина, и его сердце, открытое и жаждущее, готово было отдаться ей полностью.
- А это что? – снова спросил Энкиду, когда Шамхат откинула ткани со своей упругой и чуть вздёрнутой груди.
- Это грудь! – засмеялась жрица, и положила волосатую руку себе на грудь.
- Но грудь не такая! – заспорил Энкиду, подозревая, что его обманывают. Стал ощупывать и осматривать свою грудь, мускулисто-каменную и плоскую, нашёл на ней соски – но больше ничего сходного с Шамхат.
- Глупенький! – хохотала жрица любви – у тебя мужская грудь, а у меня женская…
- Неужели же они разные?!
- Разные: как труд и отдых, как печаль и радость, как горькое и сладкое…
- О, богиня, теперь я понимаю! – вскричал косматый, лаская груди Шамхат.
И тогда она сняла с себя вообще всю одежду.
- А это что такое?! – снова изумился Энкиду, воззрившись на чисто выбритое, как полагается у храмовых жриц, женское лоно.
- Это врата жизни, которыми обладает храм по имени женщина! – умно ответила Шамхат.
- Но у меня там совсем не так! – обиделся полузверь, внимательно изучая свою промежность.
- Глупый, не бывает храмов без жертвоприношений, не бывает и врат жизни без священника, который приносит на алтарь дары!
- О, божественная, могу ли я умолять тебе принести жертвенный дар на алтарь твоего совершенства?! – уже немного цивилизованно, ведь он учился на глазах, спросил Энкиду…
И Шамхат ему…
Нами сделала паузу.
Самые нетерпеливые слушатели взмолились:
- Нами, Нами, ну что же было дальше?! Неужели Шамхат и Энкиду соединились в молитве жизни, дарующей новые судьбы?!
- Кратко говоря – Нами стеснялась вдаваться в подробности – Шамхат разрешила богатырю священнодействие в своём храме… Шамхат, искусно сплетая слова и прикосновения, как умелый ткач, создавала для Энкиду новый мир. Мир, где дикие звери были лишь далеким воспоминанием, а не единственной реальностью. Она говорила о жизни в городе, о том, как люди там живут, смеются, поют, создают красоту. Она говорила о Гильгамеше, царе Урука, который, как ей намекнули, искал себе равного, искал друга, с которым мог бы свершать великие подвиги.
- Звери – твои братья, – шептала Шамхат, гладя его по густой шерсти, – но разве они могут понять твою силу? Разве они могут разделить с тобой мечты? У нас, в великом городе богов, тебя ждут те, кто оценит твое величие, кто станет тебе братом по духу.
Её слова, словно капли дождя на иссохшую землю, проникали в сердце Энкиду. Он смотрел на нее, на ее мягкость, на ее мудрость, и чувствовал, как что-то внутри него пробуждается. Он скучал по своим звериным братьям, но в глубине души понимал – Шамхат права. Ему прежде всегда чего-то не хватало. Звери хороши, но врат храма жизни у них нет. Точнее, есть, но только для им подобных. А Энкиду всё больше осознавал себя человеком…
И вот, поддавшись чарам Шамхат, Энкиду согласился. Он покинул степь, оставил позади крики диких зверей и шелест трав. Шамхат, сияющая от радости, повела его в город.
Урук встретил их шумом и суетой. Люди, увидев могучего Энкиду, сначала испугались, но Шамхат шла рядом с ним, вела его под руку, игриво приобняв, и страх сменился любопытством. Жрица любви привела его в самый центр города, к царскому дворцу.
Гильгамеш, услышав о приходе дикого человека, выбежал бодрячком навстречу. Проспался, значит, и рассол от головной боли принял. Как новенький! Он уже чувствовал, что пришёл к нему тот самый друг из его видений. И вот, они стояли друг против друга. Два титана, две силы, два воплощения могущества.
- Ты – тот, кто услышал зов богини? – спросил Гильгам, в его голосе звучало уважение.
- Я – Энкиду, – ответил он, его голос теперь был более уверенным, уже не звериным рыком, а сильным, но управляемым. – И я пришел, чтобы найти того, кто станет мне братом.
Их встреча не могла обойтись без испытания. Гильгам, чье буйство не знало предела, должен был проверить силу своего нового знакомого. Они сошлись в поединке, их тела сплелись с такой мощью, что земля задрожала. Удары их были подобны ударам грома, а рёв от них исходил, будто рычание двух разъяренных львов.
Но ни одному из них не удалось одолеть другого. Энкиду был силен, как дикая природа, а Гильгамеш – как сам дух Урука. Когда пыль на городской площади осела, они стояли, изможденные, но с блеском в глазах. Они не смогли победить друг друга, но обрели нечто большее – уважение и понимание.
- Ты силен, Энкиду, – сказал Гильгамеш, протягивая ему руку. – Ты – мой брат.
- И ты силен, Гильгамеш, – ответил Энкиду, крепко пожимая его руку. – Ты – мой друг.
И вот, в этот момент, когда два героя, два воина, стояли рядом, они поняли, что их встреча – не случайность. Это был дар богов. Они дали друг другу клятву.
- Мы совершим великие подвиги, – сказал Гильгамеш, его голос звенел решимостью. – Мы будем сражаться с чудовищами, мы будем защищать слабых, мы будем строить великие города. Мы будем жить так, чтобы наши имена не забылись никогда! Чтобы память о нас жила в сердцах людей вечно, словно бессмертие!
Энкиду, теперь уже не дикий человек, а друг царя, кивнул. Он чувствовал, что вместе они смогут сделать то, чего не смог бы ни один из них в одиночку. Их сила, объединенная, могла изменить мир. И с этого дня началась их история – история двух героев, которые, найдя друг друга, отправились на поиски бессмертия не в загробном мире, а в памяти народной, в славных делах, которые навсегда останутся в летописях Урука. А верная Шамхат была с ними. С обоими. Верная им обоим – как может быть верной только женщина, которая по-настоящему любит…
***
- Следующая же история о Гильгамеше и Энкиду…
- И прекрасной Шамхат?!
- Да, хотя она всю эту историю в шатре прохлаждалась… Ну, как бы, рядом всё равно была… Поддержать там, напряжение снять с героев… А история о том, как Гильгам и Энкиду сражаются со свирепым Хубабой, который охраняет горные кедры…
- Знаю, знаю! – закричал студент-неудачник. И прочитал похабный стишок, которым они забавлялись после лекций Уты-толковника, вместо того чтобы впитывать его мудрость:
Храбрый воин Гильгамеш
Булок вставил ей промеж
Она – хоть и Хубаба,
Однако тоже баба!
Студенты-историки так сально острят уже много тысяч лет – вплоть до наших дней… На то они и историки – нет для них ничего нового под Луной.
Но не на ту напал! Нами бойко парировала охальнику:
Ваше дело не рожать,
Сунул, вынул и бежать!
Лучше послушай, дурак, как на самом деле всё было!
Хубаба, многорукое и многоногое существо, был поставлен богами охранять кедровую рощу от посягательств всевозможных любителей кедров. Как вы понимаете, непростые это были кедры. Разлапистые такие, и от них излучалось бессмертие…
- Как это, Нами?
- А я знаю?! Меня там не было! Только вот прописано клинописью точно: такие вот «э-эх!» - Нами раскинула в разные стороны растопыренные ладони, изображая из себя ветвистый кедр, и от них струится бессмертие. Сядешь под таким кедром, и можешь вечно там сидеть. Только сдаётся мне, разница небольшая: что под кедром вечно сидеть, что в могиле вечно лежать, одинаково скучно! А отойдёшь в сторонку, ну, хоть бы вот и отлить приспичит тебе, а ты же не как он – Нами ткнула пальцем в студента-охальника – не станешь мочится в священном кедровнике… Отойдёшь – и тут же стареть начинаешь, как у людей заведено. Ну, в общем, эти кедры так действовали, излучали… Но только в самой роще.
А Гильгам со времён своих цветочных, когда с цветком загонялся, на тему бессмертия, как вы помните, повёрнутый был, он его везде искал. И вот дошли до него слухи, что далеко на востоке, в горах таинственного Загроса (* ныне Иранское нагорье ) растут эти кедры. Удальцу много ль надо? Наплели ему, Шамхат в постели проболталась – он и загорелся…
- А как ему Шамхат проболталась? – вопрошала аудитория, жаждущая подробностей.
- Ну как, по бабьи! Начала с того, постанывая, что он, могучий, твёрд как кедр вечности, никогда не слабеющий в тверди… Гильгамеш цап её за язык: что за кедры, что за вечность, с чего бы это – вечно прямо стоять, никогда не одрябнуть?! Шамхат ему рассказала, чего сама знала – а она баба, хоть и гулящая была, да умом цепкая, памятливая…
- Прямо как ты, Нами! – восхищённо, не от большого ума выдохнул кабатчик Шульша.
- Я – гулящая?! – обиделась жена жреца, надув хорошенькие губки.
- Прости, прости, имел в виду – умом цепкая, памятливая!
- Ладно, проехали – смирилась Нами, которая, при всей её взбалмошной вспыльчивости не умела долго обижаться. – Чего Шамхат не упомнила – дорассказали жрецы. В итоге Гильгамеш, бесцеремоно, как у царей принято, подходит к Энкиду и такой:
- Энкиду, дружище! Давай сгоняем в Кедровый лес таинственного Загроса! Там в горах богов такие кедры стоят, ну бессмертие из них сочится, как смола! Представляешь, какие у нас будут дары, если мы туда махнем?
А Энкиду, которому никуда не хотелось, потому что он городской жизнью ещё не пресытился, наслаждался всем сердцем цивилизацией, начал увиливать:
- Ты чего, Гильгам?! Прямо-такие оставь эти мысли! Они глупые! Ты разве не слыхал, кто за кедры бессмертия отвечает?! Энлиль, этот главный начальник богов, приставил туда такого типа… Хубаба зовут! Этот Хубаба – это не просто ужас, а семь ужасов! Так и величают: семь ужасов, как семь хвостов за ним тянутся! Его боги, чтобы кедры никто не трогал, сделали таким, что от одного вида люди в трепет приходят!
- Да, ну мы-то с тобой не простые люди!
- Так и что с того?! У него, представляешь, Гильгамушка, лапы такие широченные, что ими, наверное, целый город можно перекрыть! А голос? Голос у него – как потоп! Такой рев, что уши закладывает! Речь его – это вообще огонь, просто сжигает все на своем пути! А дыхание… дыхание у него – это смерть! Он, говорят, шелест травы в лесу слышит за шестьдесят лиг! Кто вообще туда полезет, в своём уме, если там кедры такое чудо природы охраняет?!
Гильгамеш слушал, слушал, а потом и отвечает:
- Ну, Энкиду, не думал я, что ты такой трус! Мы же не просто так туда идем. Мы там такого Зла, которое Шамаш, наш солнцеликий бог, просто ненавидит, уничтожим! А то совсем обнаглели они в этом Кедровом лесу!
По правде сказать, всё это удалой Гиль придумал с ходу: и про Зло, и про Шамаша, который ни сном, ни духом на Хубабу ополчаться не имел, и даже не смог бы сказать, кто именно обнаглел в кедровом лесу, в котором сам-то Гиль отродясь не бывал, и близко не проходил. Но Энкиду был наивным дитём природы, он «купился» и поплёлся за Гильгамешем за тыщу лиг смолы хлебать!
А Гильгамешу, как с гуся вода (* очень интересна шумерская история этого выражения-присказки[18] ) : ему всегда хотелось подвигов, даже больше, чем бессмертия, чтобы про него потом легенды слагали.
Так что Гильгамеш, со всем пафосом, на дорожку, собрал всех жителей Урука, благо, что народ они подневольный и давай им «по ушам ездить» с задором таким слащавым, что даже бывалая Шамхат, стоя рядом по долгу жрицы любви, поморщилась:
- Народ Урука! Слушайте меня! Через пару дней мы с Энкиду будем там и обратно! Поняли? Туда и обратно! Мы отправимся в этот Кедровый лес, там такого Хубабу свирепого свалим, что он больше ни одному кедру не навредит! И вообще, мы там всё Зло, которое Шамаш так ненавидит, начисто уничтожим! Чтобы всем спокойно жилось!
Народу Урука жилось неспокойно не от Хубабы, который сидел себе в Загросе и никого не трогал, а наоборот – от собственого царя-выдумщика Гильгамеша. Но народ ликовал: потому как, хоть и знать не знал никакого Хубабы, однако ж удалой царь уходил в дальний поход, в любом случае, надолго, а если повезёт – то и с концами!
Гильгам по-своему понял ликование своего народа, и приободрился, препоясавшись. Так и пошли они в путь-дорогу, один царь-заводила, другой – дикий, но верный друг, а народ Урука помахал им из ворот, да пошёл в честь такого праздника кувшины с kaš ’ом, шумерской брагой распечатывать…
Нами оглянулась вокруг и подмигнула кабатчику:
- Кстати, Шульша, старина, не забывай и ты наливать гостям!
- Пусть не забывают платить! – оскалился толстый безобразник.
- А рассказчице?! – кокетничала Нами.
- Тебе, сладкозвучная моя, и помнить ничего не нужно, кроме сказов твоих!
- Ну так вот! – Нами жеманно отхлебнула из чаши лучшего, что имелся в таверне, kaš’а [19]. – Гиль и Эн ломанулись со всей страстью своей неуёмности вперед, к Кедровому лесу, навстречу неведомому Хубабе, придуманному на ходу «Вселенскому Злу» и, конечно же, к новым приключениям!
Когда наши горе-герои продрались сквозь все дебри, пыхтя и отдуваясь, и наконец-то добрались до самого Загроса, откуда до Лагаша живым ещё никто не возвращался – переступили они порог лесного царства, и носы их сразу же наполнились таким ароматом, что голова пошла кругом! Не просто запах, а целый букет! И не такой букет, как у нашего старины Шульши, не смесь запахов пойла, рвоты и отхожегом места, нет, куда менее вам, пьяницы, знакомый букетик! Кедровая смола, густая и ароматная, свивалась и сплеталась в нём с запахом каких-то диковинных цветов. А ветви деревьев… О, это было нечто! Они сплетались так хитро и красиво - настоящий лесной шатёр, только природный, понимаете?
Однако, осознав приход чужаков, лес затих. Птички, которые до этого без остановки чирикали, как без ума, вдруг замолчали разом все. И вместо их весёлого щебета раздался… Рёв! Да такой, парни, что у даже меня мурашки пошли по коже, а я ведь не в лесу, а тут, с вами! Этот рёв был такой мощный, такой страшный, что, говорят, его сравнивали с голосом самого Адада, бога непогоды! Представляете, как этот тип рычит, когда заводит по-взрослому ураган!
А тут этот рёв исходит не с неба, откуда мы, пожалуй, привычны, а из таинственной тенистой глубины леса! И вот тут-то наши ребята поняли, с кем имеют дело. Этот самый Хубаба, которого они так боялись, – это не просто охранник. Это, как говорится, «варварский людоед»! Ну, то есть, он не только кедры охраняет, но и, похоже, любит хорошо покушать. И не «баппиром» (*шумерское имя бутерброда на завтрак[20] ), а… ну, сами понимаете, чем. Точнее, кем…
Нами улыбнулась так мило и очаровательно, что всем в егдаме стало по-настоящему страшно. Нами умела быть доходчивой в мимике!
- А чтобы Хубабе, такому грозному, не прискучило вечность в кедровнике торчать, у него там целая свита предусмотрена была! По всему лесу снуют эти самые «музыканты» – жуткие химеры, оборотни, такие, что если их увидишь, то сразу забудешь, как тебя зовут. И вот они-то и развлекали этого Хубабу. Каков жрец, таков и народец!
Помолчав, птицы, которые, видимо, были частью защиты, заиграли роль охранной сигнализации. Они завыли на один лад, создавая непрекращающийся вопль-скрежет. Какой-то одинокий древесный сверчок, такой маленький, но, видимо, очень голосистый, влился в их хор адской трещоткой, и стало ещё громче.
Они завели такие песни, под которые только в обморок падать. Как металл об металл скрежетали противно, но убедительно, чтоб и дурак понял: тут не место чужим, тут всё занято! А ещё, говорят клинописи древних, труба там звучала очень громко, такая, что аж земля дрожала.
Вяхирь, такой, знаете, важная птица, стонал, как будто ему очень плохо, а горлица, видимо, пыталась его утешить, но таким голосом, что лучше бы молчала: потому что вяхирю лучше не стало, а всем остальным поплохело…
При звуке аиста, который тоже был частью этого оркестра, весь лес как заликовал, как ликуют чудища в кошмарах!
- Ура! Аист прилетел! – и всё такое. При крике франколина[21] – это такая птичка, которая тоже была в команде Хубабы, лес снова взорвался изобилием до хребта пронимающего страха!
А ещё, представляете, обезьяны-матери там пели во весь голос, а детёныши визжали! А над всем этим музыканты и барабанщики Хубабы, которые отбивали ритм в честь своего кормильца-людоеда!
Так что, наши герои, Гильгамеш и Энкиду, оказались в настоящем лесу ужасов, где даже птицы поют похоронные песни. Но всё пережитое ими, хоть их сперва чуть не стошнило – показалось забавным и невинным после того, как вышел перед ними сам великий страж, чудовищный Хубаба!
За много столетий бесчисленные руки Хубабы, сверкавшего бронзой тела, превратились в ветки. Для охраны порядка ему назначившие его боги выдали убийственные синие лучи света.
- А почему синие? – пискнул какой-то алкаш, сам «синий» от пьянства и чающий в лучах смерти родственную душу.
- Они были мёртвыми – не растерялась рассказчица – А мёртове синеет. Вот помрёшь – на себе увидишь… Хотя… не увидишь…
- Нами, продолжай, что там дальше было! – взмолились слушатели, приобретая у счастливого кабатчика стакан за стаканом, не скупясь за выпивку.
- Эти синие лучи можно было надеть в качестве накидки, но в крайнем случае они рассыпались по земле и приступали к работе самостоятельно (оружие наших шумерских богов и демонов всегда отличалось изощрённостью и замысловатостью).
И вот Хубаба, что называется, с ходу приступил к делу, и зашёл с коронных аргументов. Отчасти даже и рад покуражиться – он же там, в этом кедровнике, всю жизнь свою пустую, как прореха, провёл, ни разу никуда не выходя развеяться. Ему кого-то убить и сожрать – единственное, считай, развлечение…
Нами рассмеялась со звонким задором:
- Как вот вам, «синяки», у Шульши бормотухи напиться! Поди, жена-то ваша и забыла, что она жена… А у Хубабы даже и жены не было, он с того ещё более злой. Вылетел он, значит, такой, косматый, с глазами-фонарями, которые, наверное, даже ночью светились, и как начал на Гильгамеша орать:
- Ты кто такой вообще?! И откуда ты взялся, чурка пальмовая? Приперся в мой лес, жить надоело?!
Пригляделся, и, значит, осведомлённость явил:
- А! Вон кто ко мне пожаловал на ужин! Это ты, что ли, тот Гильгамеш, про которого все болтают? Позор тебе, по чужим кедровникам лазить, чать, царь, а не мальчишка, через забор сигать! А ты, волосатое мурло, никак, Энкиду?!
- Откуда знаешь? – смутился стыдливый зверочеловек.
- И про тебя земля слухами полнится, птички мне мои капают не только помётом! Я, прежде чем заблудшего какого скушать – всегда его подробно про новости в большом мире расспрашиваю… Рассказывают, как на духу, думают, что им за это скидка выйдет! А какая скидка у людоеда? Ноги съем, остальное отпущу?! Ну, допустим – а как ты без ног из Загроса выберешься, тут на тыщу лиг один лес да звери дикие…
- Раз знаешь нас! – храбро крикнул ужасу в морду Гиль-удалец – То знаешь, что мы не сдаёмся и назад не поворачиваемся!
- Свойство полоумных! – отмахнулся Хубаба. И продолжал, обращаясь только к Энкиду:
- И тебе, Энкиду, тоже позор! Ты, наверное, пошел туда по совету какого-нибудь идиота, правда?
Покраснел Энкиду, зарумянился – ведь страж попал в самую точку. Идиот этот стоял рядом, и, к счастью, по причине косматости Энкиду, не заметил, как тот, смущённый правдой, рубинеет от стыда.
- Наверняка тебе этот совет дал какой-нибудь тупица, который понятия не имеет, что такое мой лес! – бахвалился дальше Хубаба.
- Впрочем, Эн, ты и сам идиот! Вед, если подумать, что ты вообще такое?! Ты рыбы детеныш! Ты, который отца своего не знал, будто тебя черепаха со змеей вместе высидели! Ты, которого мать молоком не кормила, чтобы ты таким диким вырос!
Энкиду, который до этого вроде как спокойно стоял, услышал такое про себя, взъярился, хотел бросится на обидчика бездумно. Но Гиль, как стратег, его удержал.
- Эй, ты, чудище в щупальцах! – крикнул Гильгамеш. – Я тебе лучи-то пообрежу, нечем станет лучиться от счастья! Ты что там про Энкиду говоришь?! Ты вообще знаешь, кто он такой?! Он мой друг, и я тебе над ним глумиться не дам!
А Хубаба такой:
- Ха-ха-ха! Друг?! Ну давай, запрети мне, предпиши молчать! Правда глаза колет?! Да я тебя, Гильгамеш, сейчас так размажу, что от тебя одно место останется, и то не мокрое, а срамное, и птицы-падальщики будут твои косточки клевать! И никакого тебе бессмертия, никакого тебе имени в легендах!
Ну и всё, дальше уже разговор закончился. Началась настоящая заруба! Три бойца сошлись в схватке, такой, что гора, которая там, к несчастью для себя, рядом стояла, раскололась, как яйцо! Таков он завтрак богов, яичница из камней на сковороде ярости! Представляете, какая сила ударов была? Это вам не от Шульши бегать, когда он долги с вас требует!
Гильгамеш, со своей царской яростью, Энкиду, со своей дикой силой, и этот Хубаба, который, видимо, всю жизнь на кедрах отжимался, – все трое бились так, что искры сыпались! Горные склоны трещали, деревья гнулись, а птицы, которые до этого так развязно пели, хозяйками положения себя считая – теперь разлетелись кто куда, вереща от страха!
Битва была такая, что, наверное, даже боги на Экуре (*шумерский Олимп, гора-квартира богов) притихли, чтобы посмотреть на это зрелище. Кто победит? Кто выйдет из этого месива, ликуя? Вы-то, бездельники, как думаете?
- И кто же, Нами?! Скажи, не томи!
- А вот никто. Дрались-дрались, всё разворотили, горы сломали, а победитель не нарисовался. Тогда Гильгамеш явил военную хитрость. Хитрость, правда, такую, какая у идиотов бывает, ну уж – чем богат, тем и рад.
- Неправильно – говорит – мы с тобой, Хубаба, дерёмся! Вот боги и не дают никому победы! Мы же вдвоём на тебя напали, а это нечестно. Надо, чтобы поединок был!
На счастье нашего Гиля-удальца, Хубаба тоже был не семи пядей в медном лбу. Он обрадовался: думает, это вдвоём мне их побороть трудно, а по одному-то я их, как гнид, на ногте перещёлкаю! И согласился Страж на два поединка подряд.
Кинули жребий. Выпал он Энкиду. Энкиду вздыбил шерсть, взъярил свою звериную холку – и ринулся в бой. Но вот уже Хубаба повалил храбреца и добивал, душил…
Гильгам, на которого в пылу их борьбы никто не смотрел, подкрался к Хубабе сзади и ударил дубиной…
Не ожидавший подвоха демон был оглушён. Гиль и Эн стали поштучно отлавливать и гасить его смертоносные лучи, которые, как змеи, расползлись по лесу и пытались атаковать. Что нам клинопись говорит об этих загадочных лучах?
- И что же?!
- В табличках мужа моего, мудрейшего Уты, сказано, что лучи эти отчасти напоминали лианы в джунглях, отчасти же походили на демонов. Кроме того, там сказано, что лучи эти были единственными свидетелями нечестивого побоища, которое устроил Гильгам, и нельзя было упустить ни одного луча, чтобы тот богам не наябедничал. Судя по тому, что мы и сегодня знаем эту историю – видимо, один всё же выскользнул и богам всё растрепал…
- А может, это сам Гиль потом рассказал, как дело было?
- Гильгам наш не так бы рассказывал! Он бы себя приукрасил и чести своей победы, как пить дать, долил бы, добавил! А то выходит, что у него подлость отросла длиннее доблести…
- Да… Не иначе как луч-болтушка ускользнул…
- В общем, чтобы не затягивать – когда Хубаба очнулся, то кедровник его в одни щепки превратился, а лучи его приказали долго жить. Без лучей смерти Хубаба был уже не такой гордый, заныл, заскулил, совсем нет и тени прежнего Стража… Представляете, он там лежит, весь такой обездвиженный, ослепший, как какой-то хитон после стирки, и начинает скулить:
- Ой, спасите! Пожалуйста, не убивайте меня! Я же такой хороший! Посмотрите, какой я красавчик (это он уж себе явно льстил, сам себя не похвалишь – никто не похвалит) ! Я ведь не просто так тут сидел, я же по приказу Энлиля, самого главного бога, кедры охранял! А вы меня, такого ответственного, обижаете! Да я вам, между прочим, буду помогать! Буду от вашего имени весь этот лес охранять! Только оставьте меня в живых, а? Я вам всё, что угодно сделаю!
Такое вот падение с пъедестала вышло: из служителя долга стал просителем без толку…
И тут он начинает расхваливать Гильгамеша, причём так, как будто они с ним уже давно знакомы.
- О, Гильгамеш, потомок Нинсун, великой богини! Ты же такой могучий, такой красивый! Как ты можешь убивать такое слабое существо, как я? Оставь меня, и я буду тебе верным слугой!
Но Энкиду, который, видимо, до сих пор не отошёл от оскорблений про «рыбье отродье», только глаза закатил.
- Ты серьёзно, Гильгамеш Ты будешь слушать этого типа? Он же нам сейчас головы морочит!
- Да было бы у вас там чего морочить… - нечаянно проговорился Хубаба.
- Молчи, людоед, не тебя спрашивают! Гиль, он нас потом ещё и на птиц-падальщиков изведёт, на корма покрошит! Не слушай его, давай быстрее покончим с этим. А то ещё Энлиль и Шамаш узнают, что мы тут творим, и нам же хуже будет! Ты же знаешь, они те ещё любители наказывать! Дымом с жертвенников не корми – только дай кого наказать…
Хубаба, поняв, что его лесть не сработала, совсем уж затрясся. И вот, перед тем как его конец настал, он выдал такое проклятие, что, мне кажется, до сих пор в этом лесу эхом отдаётся:
- Пусть вы никогда… никогда не состаритесь! И пусть у тебя, Энкиду, кроме твоего друга Гильгамеша, никого и не будет, кто бы тебя потом похоронил! Вот вам моё проклятие!
Ну, после таких пожеланий, что тут скажешь? Гильгамеш, наконец, достал свою бадарру (* шумерский кинжал ). Такую, знаете, острую, блестящую, наверное, специально для особых случаев. И, недолго думая, вонзил его прямо в шею Хубабы…
Но на этом всё не закончилось. Энкиду, нравом дикий, степной охотник, явил свою природу (без благотворного влияния Шамхат он отчасти снова одичал) и стал Хубабу… потрошить! Представляете, он там копается, а потом вырывает ему… зубы! Жутко, да?!
И, судя по всему, это были не просто зубы, а такие, знаете, здоровенные слоновьи бивни! Какие у нас в храме лежат, видели, из Кеми (* Древний Египет ) послы привезли в дар… Вот, как эти бивни – были клыки размером у Хубабы!
Ковырялся, ковырялся Энкиду, надругавшись над трупом, а потом вдруг как-то сник. Ведь до неумных не сразу доходит… Опосля догоняет… Эн посмотрел вокруг, на опустошенный лес, на переломанные кедры, которые выглядели, само собой, «как-то грустно», и молвил:
- Ой, Гильгамеш… А ведь мы тут всё превратили в пустошь. Все кедры поломали… И что теперь будет? Энлиль, наверное, нас допрашивать будет… И Шамаш тоже… Они же для чего-то этот кедровник берегли! Ой, что-то мне как-то не по себе…
***
Долго ли, коротко ли, но струхнули наши горе-герои, размышляя о своих поступках и гневе богов. Это в поучение нам: они, как и многие из вас – сперва делают, а потом думают. Разнесли весь кедровый лес бессмертия, всё там сокрушили, вплоть до того, что горам хребты поломили – а потом, видите ли, гадают: зачем нам это понадобилось и что же нам теперь за это будет?!
И больше всех струхнул тот самый Энкиду, который сначала так храбро Хубабу уговаривал убить. Он вообще, насколько мне известно, отличался сильными перепадами настроения. Дитя природы!
- Слышь, Гиль! А что мы вообще сделали? Мы тут лес уничтожили, монстра убили… Энлиль, ты помнишь, этот главный бог, он же нас за это накажет! Он же нас потом будет расспрашивать, как на допросе в застенке!
- Ну, будет. А ты что предлагаешь?! В молчанку с ним поиграть?
- А давай-ка мы ему подарок сделаем, чтобы его задобрить!
Гильгамеш тут подумал:
- А ведь Энкиду прав! Надо бы как-то задобрить главного. Но как?
И тут им пришла в голову просто гениальная, в их понимании, идея.
- Смотри, – говорит Энкиду, – мы же тут столько кедров свалили! Давай из них сделаем… огромную дверь! Ну, такую, чтобы никакая другая дверь рядом не стояла! И эту дверь, представляешь, мы подарим самому Энлилю! Пусть радуется!
Гильгамеш, который всегда любил грандиозные идеи, поддержал:
- Ого! А это мысль! Давай, сделаем дверь, такую, чтобы она вся блестела, резная была, узорчатая, и чтобы Энлиль от восторга с ума сошел!
- Судя по тому, каким он сделал этот мир – вряд ли там есть с чего сходить…
- А ты не умничай, косматый, тебе к морде не идёт, а давай делай!
И они, значит, принялись за работу. Пилят, строгают, тащат эти гигантские брёвна. Работа, конечно, оказалась не из лёгких, но они же герои, им всё по плечу! Сделали они эту дверь – ну просто произведение искусства! Такая огромная, такая красивая, что, если бы её выставили на какой-нибудь базарной площади, точно бы никто не купил!
- В смысле?!
- Ни у кого бы на такую красоту денег не хватило!
И вот, когда дверь была готова, они решили, куда её понесут.
- Надо в Ниппур, – говорит Гильгамеш, – там у Энлиля главный храм, оттуда в Экур лестница. Вот туда и закинем наш подарок. Чтобы он там стоял, как символ нашей… ну, как бы это сказать… нашей смелости и нашей дружбы с богами! Убить-то чудовище с гору ростом всякий дурак может, а вот дверь такую сделать – это ж надо ремеслом столярным владеть…
И они, представьте себе, эту гигантскую дверь, которую, наверное, ещё и перемещать пришлось как-то хитро, потащили в Ниппур. А чтобы было ещё «веселее», они решили взять с собой и голову Хубабы. Ну, знаете, как трофей. Типа:
- Смотрите, боги, мы тут вашего охранника победили, вот вам его голова, а вот вам к ней ещё один подарок!
Затащили они всё это добро по лестницы в Экур, поставили эту огромную дверь, голову Хубабы прикрепили на видном месте, как охотничий трофей. На лаковой дощечке привинтили – Гильгам наш совсем в столяра перелицевался! И говорит Гиль Энкиду:
- Ну вот, теперь-то мы точно в безопасности! Энлиль нас полюбит, Шамаш нас полюбит, и все будут нами довольны!
- Тут вопрос, как именно они нас полюбят – отвечает со страху помудревший Эн – А то бывают такие варианты, что и не обрадуешься…
Кроме двери, как говорит клинопись, горе-герои припёрли ещё и несколько кедров бессмертия, так сказать, в натуральном виде. Чтобы те излучали, как привыкли, бессмертие. Воткнули Гиль и Эн эти кедры в землю, сели под ними: чуют, тяги нет. Кедры-то бессмертие излучали только пока при корнях своих были, и на своём месте стояли. А как они, оказывается, не работают, если просто где попало в землю воткнуть, только вянут да сохнут…
Боги, получив свою чудную дверь, и пересохшие кедры бессмертия, и голову Хубабы, малость смилостивились. Но… награды за этот подвиг всё равно Гиль и Эн не получили. И знаете почему? Потому что это было против воли богов. Понимаете? Они, эти самые боги, когда-то сами поставили Хубабу охранять кедры. А тут эти смертные, Гильгамеш и Энкиду, решили, что они умнее богов, и начали там всё менять.
Так что, вот такая история, народ. Иногда, даже если ты герой, даже если ты очень смелый и сильный, и даже если ты вставляешь богам огромные двери, прикрывающие их косяки, всё равно всё может пойти наперекосяк…
***
А теперь, дорогие мои, приготовьтесь к самому жаркому! Пока Гильгамеш и Энкиду там дверь из кедра дарили, думали, что всё, отгребли по полной, с небес на них смотрела… Инанна! Да-да, та самая Инанна, богиня любви, красоты, войны и всего такого, от чего у мужчин головы кружились, а у женщин… ну, тоже не лучше.
И вот, она с небес за ними наблюдает, видит, как Гильгамеш там дрался. А тело у него, сами знаете, дар природы. Мускулы, как металл, взгляд – как молния, ну просто мечта любой богини! А тут ещё и эта дверь из кедра… В душу, как по маслу, зашла… Ну, это вообще бомба! такая огромная, такая шикарная, что даже у богов такая только одна до сих пор! Хоть приличный вход в их обиталище появился…
И тут Инанна такая:
- Ого-го! Вот это добыча! Вот трофей так трофей! И фигура – огонь, и дары – царские! Ну, Гильгамеш, держись, тут тебе такая богиня светит, что любой смертный обзавидуется!
И решила Инанна, что надо бы с Гильгамешем познакомиться поближе. Подлетела она, значит, к нему, вся такая сияющая, как новенькая мина (* шумерский грош ), и такая, с самой соблазнительной улыбкой:
- О, Гильгамеш! Какой ты молодец! Какой ты сильный! А тело-то у тебя какое! Просто обалдеть! Слушай, а давай мы с тобой… ну, разделим ложе? Ты такой классный, такой… такой!
Гильгаму это не понравилось. Женщина не должна себя предлагать – должна дождаться, пока мужчина предложит. Так уж его воспитали. Пробелов в его воспитании было немало, но кое-что ему в голову воспитатели дворцовые вбили. И, если уж даже предлагается – то как-то надо это деликатнее делать, тоньше, намёком, а не в грубой, тупой форме. Эти богини совсем от бессмертия одурели и от безнаказанности обалдели!
Гильгамеш, надо отдать ему должное, видимо, после всех своих приключений немножко поумнел. Может, ему Хубаба пару раз удачно по темечку въехал, когда дрались, и это его как-то… просветило? Или просто он понял наконец, что с богинями шутки плохи?
Кроме того, и это, наверное, главное – наш Гиль был хоть и могуч, но разборчив. Если какая женщина, хоть бы и богиня, ему не по вкусу – он верен себе, и точка! У него был определённый тип женщин, которые ему нравились…
- Такие, как прекрасная Шамхат?
- Да, именно такого типа, и к тому же Шамхат была гораздо умнее Инанны, и вот так, тупо, с ходу – никогда бы не завлекала мужчину! Шамхат-то подходы знала, деликатности, галантности - а эта, избалованная небесами стерва, чего хочет – то и вываливает с ходу…
Поэтому Гиль, значит, улыбнулся Инанна, но как-то так, знаете, с подвохом.
- О, великая Инанна! – говорит он. – Я безмерно польщён твоим вниманием! Но… понимаешь… Ты ведь не знаешь, у меня ведь есть друг… Энкиду… Мы ведь с ним всё вместе делаем! Если я с тобой лягу, он же обидится! А он такой, знаешь, обидчивый… А с собой его к нам класть, согласись, не обрядно…
- Обезьяну эту?! – возмутилась утончённейшему цветку подобная богиня - Тьфу, какой там! Срам-то какой!
И носик брезгливо морщит.
А Гильгам за это зацепился…
- За носик?! Богине?!
- Дураки, я в фигуральном смысле, как фигура этой, речи… Уцепился за слово, и отмазался:
- Ну, вот видишь! – говорит - Стало быть, и мне тобой насладиться нельзя, а то друг обидится… Что с ним сладким не поделился…
Инанна такая:
- Ну и что, что обидится?! Он же просто дикий человек!
А Гильгамеш продолжает:
- Да, дикий, но… у него тоже есть свои… предпочтения. И вообще, знаешь, у тебя ведь есть муж, да? Очень грозный такой, говорят, рогатый… Уже и до меня… Если он узнает, что я тут с его женой… Да я же не отделаюсь художественной выделкой чучела из головы Хубабы! Меня потом, наверное, ещё и самого на птиц-падальщиков раздадут пайком!
И вот так, Гильгамеш, вместо того чтобы ублажать богиню, как-то тактично съехал с темы, переведя стрелки на своего друга и на мужа Инанны. По правде сказать, и то, и другое, не очень убедительно – ну да Гиль наш туго понял, что с богинями любви лучше дружить на расстоянии. А то ещё, чего доброго, вместо вечной славы, получишь вечное проклятие.
Инанна змеино улыбнулась, обиду затая:
- Ну ладно, Гильгамеш, если ты такой правильный… Но помни, я тебя предупреждала!
И улетела, взмахнув своими крыльями-плащом, оставив Гильгамеша и Энкиду в полном недоумении, но, главное, живыми и, как говорится, с неповреждённой репутацией. Хотя, кто там знает, что у богинь на уме…
***
Недаром говорят в народе: бабье коварство и в лесу заблудит, и в застенке сгноит! От наших горе-героев, покинув их на пыльном просёлке, Инанна поспешила прямиком к своему мужу, и там изложила всё наоборот. Натравила мужа на Гильгама, набрехав, будто он домогался…
Такая вот она, Инанна, наша «невинная» богиня! Как вы знаете, у Инанна было несколько мужей, все плохо закончили, а этот, Гугаланна, был к тому же самый нелюбимый из всех нелюбимых. Инанна уже давно им тяготилась и думала – как бы от него избавиться?! У богов нравы посвободнее наших, однако же просто так, ни с того, ни с сего, уйти от мужа не может даже и богиня…
Инанна рассудила так: пусть подерутся! Победит муж – буду отомщена, а Гильгам-удалец одолеет – стану вдовой, тоже неплохо!
И стала комедию разыгрывать для своего Гугаланны рогатого, вся такая обиженная, вся такая «несчастная», и давай плести:
- О, мой дорогой, мой любимый! – начала она, размазывая по щекам фальшивые слёзы. – Ты не представляешь, что мне пришлось пережить! Этот Гильгамеш, твой… эмм… друг, он такой наглый! Он такой… такой! Он меня домогался! Да-да, ты не ослышался! А ещё он со своим другом, этим… этим обезьяноподобным существом, предлагал мне… покувыркаться! Представляешь?!
- А ты что? – тупо спросил Рогатый.
Инанна даже вспыхнула, как оскорблённое целомудрие:
- Но я, разумеется… – тут она нос задрала, типа, я такая вся из себя богиня, – …я же честь храня, отказалась и улетела в гневе!
Муж её, конечно, слушал, слушал, и от такого рассказа у него аж рога затряслись! Ну, что тут скажешь? Когда такая красотка, да ещё и богиня, приходит с такой историей, какой мужчина не взбесится?
- Что?! – заорал богобык. – Этот Гильгамеш смел меня, бога быков, так оскорбить?! Да я его самого в свой подземный мир отправлю, да ещё и с прицепом!
Обратился муж Инанна в Небесного Быка – ему не впервой и быковать, и рогатым ходить… В здоровенного такого, разъяренного, превратился, чтобы этого наглого Гильгамеша проучить.
Представляете, какая картина? Гильгамеш, который только что победил Хубабу, думает: «Ну вот, теперь-то можно и отдохнуть, все вроде подвиги на сегодня совершил!» И тут ему на голову – БАЦ! – Небесный Бык! Ну, это как если бы тебе вот… Ты кем работаешь?
- Я это… в пальмовом колхозе… грозди режу с лестницы…
- Ну, вот – хлопнула трудягу по плечу Нами панибратским жестом снисходительной симпатии – Вообрази, смену отпахал, после тяжелого рабочего дня пришёл к себе во двор, а соседи туда подкинули через забор большую и злую свинью!
- Ну, так соседи мои всё время так и делают… - смущённо сознался гроздеборец.
- Что, правда?! – вытаращила рассказчица глаза.
- Ну, в фигуральном смысле… Свинью подкладывают, ногу подставляют, под хвост насолят – и чувство локтя дают почуять: острого, да под ребро…
- А-а, понятно! Ну, так слушай дальше, я-то тебе зла не желаю, всё как есть, говорю, точнее, как было. Вообрази – и вы все, бездельники – вообразите, наши герои, Гильгамеш и Энкиду, опять в схватке. Бык этот, Гугаланна, был такой мощи, что, говорят, вся земля под ним дрожала. Но наши герои, они же не пальцем деланные! Сражались они с ним так, что горы снова разваливались на куски! Вообще, должна вам сказать, после их похождений горных кряжей заметно убыло…
Бык совсем уж, вроде, одолел Гильгама: поддел на рога и об стенку размазал, ещё миг – и пополам порвёт! Но тут уж Энкиду не подвёл, наскочил сзади, запрыгнул – и хвать лапами своими волосатыми Гугаланну за его бычью шею…
Задушить быка здоровенного голыми руками – дело безнадёжное, даже и не пытайтесь – потому что вы не Энкиду. А в том-то сила была нечеловеческая, так что пришло время быку откинуть копыта. Видит бык, что умирает, что свет в кровавых глазах меркнет, взмолился о пощаде.
- Эн, отпусти его, медный ты лоб, бронзовая лапа! – простонал раненый Гильгамеш, хрипя и булькая окровавленной грудью. – Нельзя убивать небесных быков, ибо они не земные…
Так и сказал. А вы что, от него чего-то умного ждали? Он поумнел маленько, но не до того, чтобы сверх очевидности что-то озвучить…
Энкиду, однако же, опьянел от насилия – с воинами это часто бывает – и ничего не видел, не слышал, а только властью своей над чужой жизнью наслаждался[22]. Не только додушил он свирепого Гугаланну, но ещё и голову ему бычью оторвал, так, что обратно не пришьёшь – знай, мол, наших, сила есть, ума не надо.
Как вы догадались, тут-то и началось самое страшное. Убийство Небесного Быка – это уже слишком! Это уже не просто какого-то там Хубабу из леса выгнать, который и не пойми до конца – то ли живой был, то ли инструмент какой-то… Утварь будто, вроде лопаты, только посложнее выделанная… А Небесного Быка грохнуть – чистой воды ребятам святотатство корячится! И гнев богов обрушился на них, как разверзшийся потоп.
И досталось, конечно, больше всего Энкиду. Этот, который только что оскорблял Хубабу, теперь сам оказался в такой же ситуации… Не то, чтобы совсем расчленённым, но, короче… Он начал умирать. Как бы ни с того, ни с сего! Воля богов для ослушника и кощунника! Да, да, прямо на руках у рыдавшего Гильгамеша. Представляете, как ему стало жалко своего друга?
И вот, Энкиду, умирая, рассказывает Гильгамешу свой сон. Сон, в котором боги судили его. Судили за всё, что он сделал: за смерть Хубабы, за убийство Небесного Быка. И, несмотря на все мольбы Шамаша, который пытался его спасти, потому что больше других богов ценил тонкую работу по дереву, они объявили:
- Ты умрёшь, Энкиду! Потому что ты сыграл свою гнуснейшую роль в этом всем! И вообще зря тебя из глины лепили, ошибка то была…
И вот тогда Гильгамеш понял, что проклятие Хубабы, которое он, казалось бы, забыл, всё-таки сбылось. Энкиду умер. И никто, кроме друга Гиля, не провожал его в последний путь. Не уронила на него слезинку любимая Шамхат, которую он звал в предсмертном бреду, лапищами своими в агонии землю вспахивая… И всё из-за того, что они полезли туда, куда не следовало, обидели богов и нарушили какой-то там их древний порядок.
Вот такая вот история. Герои победили, но цена оказалась слишком высокой. И Гильгамеш остался один, с тяжестью на сердце и с пониманием того, что даже величайшие подвиги не могут спасти от гнева богов. И что смерть – это, похоже, неизбежный конец для всех, даже для тех, кто сражается с Небесными Быками. Печально, конечно, но такова уж жизнь… или, вернее, смерть.
***
Когда смерть унесла его верного друга Энкиду, могучее сердце царя раскололось, как глиняный кирпич под киркой. Впервые Гильгамеш ощутил холодное дыхание смерти так близко. И понял: если мог умереть Энкиду, чье сердце билось в унисон с его сердцем, то и его, Гильгамеша, ждет та же участь.
Отчаяние, чернее самой темной ночи в пустыне, погнало его вон. Скинув царские одежды, облачившись в звериные шкуры, бежал Гиль прочь от людей, от богов, от самого себя. Но кто от себя бежит – того сам же всё время и догоняет!
Долгой была его мотня и маета. Он прошел через горы, чьи вершины царапали небо, переплывал воды смерти, что отнимают память у живых. И наконец, изможденный, измученный, побитый жизнью, он ступил на Остров Блаженных. Там жил Утна Пиштим - единственный из смертных, обретший бессмертие.
- Как? - спросил Гильгамеш, и голос его звучал шелестом высохшего тростника. - Как ты избежал участи всех живущих?
Кто о чём, а вшивый о гребешке: Гиль опять за свой любимый вопрос ухватился, далось ему это бессмертие! Хотя, с другой стороны и не далось… Не задалось ведь!
Утна, старец с выгоревшими глазами, что зрели начало времен, рассказал ему историю Великого Потопа, о ковчеге Зиу, пассажирских местах, о гневе и милости богов.
- Был я тогда мал, и засунули меня в ковчег… Боги даровали мне бессмертие, даровав зерно жизни. Сам я для того палец о палец не ударил! Всё боги!
- А мне могут? – эгоистично вскрычал Гиль, вне себя от любви к самому себе.
Смерил его Утна презрительным взглядом, покачал головой – и насмешливо, и немного сочувственно молвил:
- Совет богов, - сказал он, - не соберется вторично. Не станут они для тебя нарушать установленный порядок.
- Хочешь сказать, что я рылом не вышел?! Да у меня такое рыло, что мне богини предлагаются наперебой!
- Дело не в рыле, а…
Видя, что мудрыми словами Гиля не убедишь (кто ни пытался – ни у кого не вышло) – Утна предложил ему испытание:
- Если хочешь победить смерть, победи сперва хотя бы её младшего братишку, сон. Вот тебе мой наказ: не спи шесть дней и семь ночей, а там поговорим, если захочешь…
Утна с женой знали, что после семи ночей бессонницы все философские вопросы станут гостю по тому месту, в котором он отказал Инаннушке…
Однако Гильгамеш упрямо сел в позе страдающего запором, наполненный тем, что из него никак не выходило. То есть решимости. Спиной к стене привалился, врёшь – говорит сну – на корточках меня не возьмёшь! Как ноги затекут – из любой дрёмы выскочу! Но усталь вместо удали, в странствиях копленная, в печалях топленая, окутала его тяжелым мороком. Сон, незваный и всемогущий, одолел его.
И лишь проснувшись, понял Гильгамеш в отчаянии: если не властен над сном, то как властвовать над смертью? Схватил ломоть хлеба, что лежал рядом, безмолвным свидетелем его неудачи, кусает, жуёт и плачет, жуёт и плачет… Это как бы образ всей жизни человеческой в сказе: люди всю жизнь свою, на сон похожую, жрут да рыдают, скорбят – да кушают…
В общем, Гильгамеш остался ни с чем. Теперь в его слезах не было уже прежнего безумия капризной лихости. Стала в них, застыла, стекла стеклом горькая, ясная тишина понимания. Он вернулся в Урук. Город встретил его шумом рынков, запахом печеного хлеба, смехом детей. И здесь встретила его верная всем своим мужчинам Шамхат, и Уршанаби, кормчий, что сопровождал его в былых странствиях.
- Пойдем, - сказал Гильгамеш почему-то именно кормчему, - я покажу тебе город…
- А Шамхат, поди, обиделась! – загудели слушатели Нами – Столько не виделись, а он какого-то собутыльника своей любимой предпочёл!
- За Шамхат не волнуйтесь, она девочка умная, когда надо – говорит, а когда надо – теряется на местности… Поняла жрица: не то сейчас настроение у её героя, чтобы меды гонять!
Гиль же с кормчим поднялись на мощные, неприступные стены Урука. Стены, что Гильгам строил в юности, полный дерзости и гордыни, желая обессмертить свое имя камнем. Строительной известью думал известность себе стяжать! Теперь шагал он по гребню собственой стены, и пальцы его жалобно ласкали сырцовую плоть кирпичей, теплых от Солнца.
- Взгляни, Уршанаби, - сказал царь, ибо накатил на этого бузотёра вдруг лирический стих. Ну, а кроме стиха – накатил он ещё парочку чаш с пальмовым, отчего всегда пучит сентиментальностью…
- Эти стены - дело рук моих. Видишь, как ложатся кирпич к кирпичу? Прочно. Надежно. Они защитят тех, кто будет жить здесь после меня. Они переживут и мою славу, и память о моем горе.
Ветер с равнины нес запах полей и речной воды. Гильгамеш смотрел на людей внизу - крошечных, суетливых, живых. На мать, качающую дитя, на строителей, возводящих дом, на чиновника-мешочника, что смешной цаплей качался, ведя подсчет мешкам, зависнув над арбами с урожаем…
- Я искал жизнь вечную для себя, - тихо произнес царь. - А она была здесь. В этом городе. В их трудах, в их любви, в их хлебе насущном. Я не Утна Пиштим. Мне не дано избежать Пути всех живых. Но пока стоят эти стены, пока сеют хлеб и справляют праздники, пока помнят песни - часть моей жизни будет жить с ними. И с тобой Уршанаби, и с твоими детьми, и детьми твоих детей…
- Спасибо, не надо! – подумал Уршанаби – Мне тебя и живого хватило через край!
Но вслух так не сказал. Потому что кормчий – человек подневольный: терпел он от царя его пьянки, драки – и сопли тоже потерпит, не сахарный, не размокнет!
И вот уж Солнце покатилось по кривой дорожке, к краю земли, закатывая свой единственный глаз в капризе ночи. И окрашивая кирпичи в цвет спелой хурмы… Гильгамеш, могучий и уставший, нашел покой не в даре богов, а в простой истине, высеченной в его сердце. Человек смертен, но дело его рук, память о его деяниях и город, который он любил – переживают его и переживают за него. Урук Гиль любил. По-своему, конечно, не всегда граду в радость, но любил… И защищал… Не всегда, конечно, только когда не ломал… Но уж когда брался защищать – то от души! Это и есть его бессмертие.
И, кажется, стены Урука, молчаливые свидетели его тоски и его прозрения, согласились с ним, отвердев, застыв в каменной вечности под медленно тающим над царём-авантюристом последним его небом.
***
Гости егдама «Сто глиняных чаш», по первобытной наивности своей впечатлительные, как дети, приуныли.
– Но это еще не всё! – воскликнула Нами, снова оживляясь, и тем пробуждая в выпивохах надежду.
– Была у Гильгамеша ещё одна забота. Одно дерево, дерево хулуппу, говорят, что это ива такая, разновидность ивовых деревьев, росло на берегу Евфрата. И вот, налетел злой ветер, южный, сильный, и вырвал его с корнем!
Инанна, богиня, которой это дерево было дорого, нашла его, пересадила в свой сад. А там, в корнях, взяла да поселилась змея! Вдобавок, на вершине – птица какая-то, по всему видно, очень грозная. В наших, шумерских сказках всё время так – уж коли чудо-дерево, то внизу змеюка, а сверху птах пернат: на мозги ей капать рад! Птичьим молоком из «запасного вымени»…
- Мы уж поняли! – ехидно хихикали гости егдама.
- Но в этом сказании посложнее, тут кое-что добавляется. В стволе магического дерева дом себе устроила… дева Лилит.
Ее слушатели насторожились. Имя «Лилит» звучало для них зловеще. Лилит – это погибельная похоть. Половая одержимость, несовместимая с жизнью. В отличие от похоти благой, дарующей жизнь, которую олицетворяла Инанна.
– Инанна, видя, что её любимое деревце погибает, заплакала. Да так горько, что брат её, бог Уту, Солнце, и тот не смог ей помочь. Тогда она пошла к Гильгамешу. Так сказать, по старой памяти.
- Гиль – говорит – близости у нас с тобой не получилось… Может, и к лучшему… Но мы же остались друзьями, да?
- Конечно, конечно! – торопливо заверил богиню Гильгамеш. Злые языки врут, что он струхнул, помня, чем кончилась его строптивость в прошлый раз. Но вы не верьте! Наговаривают они!
Мог ли он, общепризнанный герой, остаться равнодушным к слезам самой Любви?! И вот, надел, значит, наш Гиль, самые крепкие доспехи. Взял топор, который, наверное, больше любого из вас, бездельники. И – раз! – одним ударом отрубил змее голову!
Зал егдама облегченно выдохнул. Даже грозная Лилит, котоой их в детстве пугали, поймав подсматривающими в дырочку забора за купанием девчонок-сверстниц, казалось, отступила перед мощью Гильгамеша.
– Вот такой он был, Гильгамеш, – закончила Нама, снова улыбнувшись. – Сначала печалился о бессмертии, потом спасал деревья и богинь.
- А мы тут… - пригорюнилась Нами, но потом нашла повод для оптимизма - Мы просто слушаем, и это тоже, знаете ли, важно. Ведь героев нет не только без подвигов. Их ещё не бывает без слушателей. Если про твой подвиг легенд не сложили – его, почитай, что и не было…
Слушатели одобрительно загудели. В их глазах читалась пусть хмельная, но искренняя благодарность Нами за то, что она смогла оживить для них эти древние, величественные, но такие непостижимые простому уму сказания. В этой таверне, под простым и понятным пересказом жены жреца, мифы оживали, обретая новую жизнь, доступную и понятную каждому.
– А вы помните нашу Лилит? – начала Нама, игриво подмигнув, – ту, что в стволе дерева, безжалостная дева? Так вот, её история куда дивнее!
Нами наклонилась к слушателям, словно делясь величайшей тайной.
– Прибыл однажды в её землю, в Атлен, великий лугаль. Имя его как-то, по недосмотру, утрачено, но зато известно, что был он силач, богач, правитель, с огнём в глазах. Привык к самодурству: чтобы всё было по его воле, и чтобы все его капризы исполнялись.
И – как нетрудно догадаться - возжелал он Лилит. Её не дай боги увидеть, особенно мужчинам… Да и женщинам не советуют! Видать, красота её была такая, что и в стволе дерева светилась…
Но Лилит отвергла бодрячка-лугаля. И не потому, что он ей не приглянулся, а совсем наоборот. Вначале завораживающая всех мужчин смуглая красотка объяснила честно:
- Не простая я баба, лугаль! Кого ненавижу – те живут. А кого люблю – те умирают. Не в силах никакой мужчина выдержать любви со мной! От меня только великие змеи живыми уползают…
Лугаль не поверил, думал – врёт ему Лилит, любить его ленится. Стал настаивать. Лилит и так, и эдак, поклялась, чем можно:
- Полюблю твою плоть – умрёт она, дурак!
Но лугаль - он же такой… лугаль! Вы же этих лугалей, тоже, небось, знаете!
- Чего уж там?! У нас вот и царя теперь Лугалем зовут, и он…
- Т-с-с! Голова не дорога?! А ну как донесут, что ты о монаршьей особе тут…
- Да тут все свои!
- Может – дождавшись конца перепалки, продолжила Нами - думает наш лугаль – слабаки какие и умирали в постели с Лилит! А я-то вон какой румяный да сдобный, мне ли долготы любовной бояться?! Наоборот, всю жизнь мечтал найти такую женщину, чтобы сполна меня ублажила… Ни одна не выдерживала, сколько мне нужно… Эта, чернявая, видать, из другого теста…
Обуянный злостью, лугаль не смог терпеть отказа. Он, значит, выследил двух львов, служивших Лилит навроде домашних кошек, мышей в корнях ивы ловивших…
- Львы – мышей?!
- А вы как думали?! Там древа священные, и мыши знаете, какие?! Вы за царским столом год будете кушать, плотно – и то не навалите кучу ростом с тех мышей! Так что пришлось львам кошачью работу исполнять. Ну, и кроме того, ласкаться, мурлыкать… А так-то, в остальном, львы, как львы. И даже покруче! Как тени богов – могучи!
Но лугаль-то наш тоже не промах: не одним серебром богат был богач, но и силами, и дурью… И львов, ласковых только с Лилит, а так-то свирепых, взял - да убил. Тут, кто виноват – вопрос тёмный. Львы ведь на него напали первыми. С другой стороны – если бы он не домогался Лилит, их хозяйки, которую они защищали – они бы и не напали. А его спроси – скажет, мною двигала любовь, обуянный страстью и жаждой, не имел я выбора, не мог уйти от своей судьбы… И тоже, вроде как, не виноват… Хотя львов, конечно, жалко…
Нами сделала театральную паузу.
– Лилит увидела мёртвых львов, и сердце её, хоть и было, видать, из камня, но дрогнуло. Заплакала она о своих хищниках. И вот что удивительно – её слёзы, они, думаю, были волшебными! Они упали на мёртвых зверей, и те, представьте себе, пробудились! Ожили, обрели новую силу, и снова стали для Лилит верными кошечками… Хотя это вопрос – насколько кошечки могут быть верными!
В таверне раздались изумленные возгласы.
– Но на этом её странности не закончились! – продолжала Нама, смакуя каждую деталь. – Лилит возлежала со Змеем – тем самым, который у Гильгамеша цветок бессмертия украл, и кожу сбросил! Так вот, родилось у них с Лилит дитя. Назвали его Марилиту. Чудо чудное! Шесть рук и змеиный хвост! И этот Марилиту, недолго думая, напал на того самого великого лугаля, что львов убил. И стали они биться! День и ночь, ночь за днём! И никто не мог одолеть другого!
– Шестирукий сын змея и демона! – прошептал кто-то из музыкантов, каких немало в этот час приходило в егдам к Шульше после храмовых музыкальных радений.
– Видит Лилит, что битва эта бесконечна, и решает она: а что же я? И снова возлегла… со Змеем. Ей уж не привыкать! Ну змей и змей, главное, чтобы человек был хороший! И родился еще один чудик. Назвали его опять Марилиту.
- А пооригинальнее не могли?!
- С фантазией, по всему видно, было туго, что у папаши-змея, что у мамаши его лошаков. Что ни сын, то Марилиту! Странно даже, что они вообще догадались хоть как-то называть своих детей! Некоторые толкователи полагают, что те являлись как бы из икры, подобно рыбам… И еще! И еще! Лугаль, увидев, что против него идет целое воинство чудовищ, – одолеть такое не под силу даже великому правителю! – в большом страхе бежал из земли Атлен!
Нама отпила из своей чаши, изрядно захмелев, и давая слушателям переварить образ бегущего от орды чудовищ лугаля.
– Но лугаль дал клятву! Он проклял гору Атлен и всю землю Лилит, поклялся отомстить! Испугалась тогда Лилит, поняла, что погубила всё, что любила. Превратилась она в огромную птицу – вы только представьте, крылья, как небесные своды! – схватила своих детей-Марилиту и верных львов, и бежала из проклятой земли.
Нами очаровательным жестом прикоснулась пальцем к своей щеке, искусно изображая слезу.
– Бежали они долго, пока Лилит не утомилась от этой вечной игры бегства и страха. И пожалела она, наконец, того лугаля, что так жестоко её преследовал. Сердце-то ведь не камень, даже если оно и каменное! Видит, как человек по ней мается, женское и возобладало.
- Я поцелую тебя один раз, – умолял настойчивый поклоник. – Только один раз, и если тебе не понравится – клянусь, оставлю тебя в покое.
Лилит, в отчаянии от всей этой беготни и проклятий, согласилась. Но, как только её губы коснулись его губ… жизнь в нем вскипела, как вода в котле, а следом – смерть!
Последние слова прозвучали почти шепотом, но в тишине таверны они были громче крика.
– Лилит плакала о великом лугале, роняла на него свои животворящие слёзы. Но он оставался мёртвым. Львов-то она ими оживила, потому что львов, слаба богам, не любила… И поняла Лилит, печальная, что никогда не сможет любить. Никто из смертных не выдержит её поцелуя.
- А змея?! Вороватого…
- Змей не в счёт, он гад! – отрезала Нами сурово. - Слёзы Лилит, помните, несут жизнь, но её поцелуи – только смерть.
Нами опустила взгляд. История достигла своего трагического, но завершенного финала. Молчание в таверне висло коромыслом, в полном смысле - полным смыслом. Никто не смел нарушить эту внезапно возникшую паузу.
Шульша, толстый кабатчик, оставил протирать чаши у барной стойки, подошел к столику и положил перед Нами еще два сикля серебра.
– Нами, ты сегодня превзошла сама себя, – льстиво сказал он, угодничая в поклоне. – Вот тебе за этот рассказ. Пусть Ута не сердится. Ты, кажется, сделала эти мифы понятнее, чем сами боги.