И однажды мы закатали рукава, поклеили обои и на стены, и на потолок, облицовочную плитку убогую заклеили пенопленом, подкрасили окошечки, двери, радиаторы. Наскребли в неё мебель: диванчик, стол раскладной, кресло со стульями, холодильник в неё перетащили, люстрочку под потолок организовали. Чем не комната отдыха получилась.
Но шёл 1986-й год, перестройка, гласность и самое ответственное — борьба за трезвость. Последнее обстоятельство было самым сложным в преодолении препятствий, стоящих перед присвоением этой комнате статуса «Для отдыха!» Особенно для получения «добро» у шефа. Весь коллектив кафедры, и преподаватели, и лаборанты с препараторами, был настроен очень пессимистично и в светлое будущее не верил. И только я плыл по жизни на оптимистической волне.
Кстати, о волне, наш шеф выпускник Военно-морской медицинской академии. Был такой вуз в Ленинграде до 1954 года, Жуковым потом ликвидированный. И шеф наш ходил на подводных лодках, причём по северным морям, служил на Северном флоте. На погонах, бескозырках моряков Северного флота обозначается «СФ». А Северный флот, чтобы вы знали, — Это Флот! Вот, кто на Дальнем Востоке служит, у них аббревиатура «ТФ», Тихоокеанский флот, типа, Тоже Флот! Моряки Балтики носят аббревиатуру «БФ», как бы Бывший Флот. Ну, а черноморцы живут под аббревиатурой «ЧФ», то есть, Чи Флот, Чи не Флот.
Так вот шеф наш служил в настоящем флоте моряком, подводником. Между прочим, изучали они сразу после войны возможности длительных погружений, исследовали нормальную и патологическую физиологию человека в условиях длительного кислородного голодания. И именно они установили тогда, чем шеф очень гордился, что весьма действенным помощником человеческого организма в условиях кислородного дефицита является красное вино, особенно кагор. И вошли в правительство, возглавляемое в то время Н.А. Булганиным, с предложением ввести кагор в обязательный рацион подводников, что и было принято и исполнено.
А также шеф был очень суеверен, не любил понедельники и пятницы, терпеть ненавидел тринадцатые числа. В Харьков он приехал из Читы, где был проректором по учебной работе их мединститута, приехал ещё не доктором наук и не профессором, но сразу возглавил нашу кафедру. При этом, видать, хлебанул от двух работавших на кафедре доцентш, чеканившихся между собой, кому из них заведовать кафедрой. Оказалось, что из них — никому. И вскоре, избавившись от сутяжниц, шеф коллектив кафедры формировал исключительно из мужчин, часто озвучивая свой принцип:
— Пока я у руля, женщин на кафедре не будет! — имея в виду преподавательский состав, и неизменно добавлял, — Баба на корабле к беде!
Когда я пришёл на кафедру, застал её место жительства в древнем аварийном бараке вместе с патологоанатомической службой второй совбольницы. Помню огромную ассистентскую с рядом разноцветных лампочек под потолком, каждая из которых принадлежала тому или иному преподавателю, и огромным возле них железным школьным звонком, к неожиданному, пугающей громкости включению которого, привыкнуть, мне кажется, было невозможно. За ассистентской стеной был маленький тесный, но невероятно высокий, как и все помещения того жуткого здания, кабинетик шефа, потому воспринимавшийся как колодец. На стене, за спиной шефа и чуть правее от его рабочего места, располагалась панель тумблеров, подписанных инициалами преподавателей. Как только шефу требовался Сан Саныч, он включал его тумблер, ассистентскую, подобно отсеку подводной лодки, взрывал оглушительный звонок и загоралась красная Санычевская лампочка, а, если на ковёр требовался Виктор Иванович или Геннадий Иванович, либо Валентин Иванович то включались соответственно синяя или жёлтая, или зелёная лампочки. Вызываемый без задержки спешил в командный отсек кафедры.
Так вот, говорю я коллективу кафедры, собравшемуся в отремонтированной комнате, что сейчас мы проведём производственное собрание для принятия жизненно важного решения, поэтому, чтобы не расходились, а я пошёл приглашать шефа. Сразу поднялся шум, да подожди, да не спеши, да всё сорвёшь,.. А я им всем — ша, ребята, всё будет нормально и к шефу.
Постучал в кабинет шефа, приоткрыл дверь, типа, разрешите и сразу к делу, дескать, шеф, на кафедре производственное собрание, ждём вас. Шеф растерялся, засуетился, засобирался,.. что такое, какое собрание, почему не знаю, но за мной побежал. Не умел он ходить спокойно, особенно, когда волновался.
Привожу шефа в новенькую комнату, там весь коллектив в сборе, все растерянные, а кто и перепуган, но встречают его стоя, выстроившись полукругом, оппонентами шефу со мной. И я, обращаясь к шефу, говорю:
— Геннадий Николаевич, вы же видите, какая получилась у нас славная комната, и вот все утверждают, что вы ни в жисть не разрешите превратить её в комнату отдыха! И только я один противостою всем и говорю, быть такого не может, чтобы наш шеф, моряк, подводник и не позволил бы на корабле организовать кают-компанию?!
Шеф глянул на меня лукаво, потом махнул всем нам рукой, дескать, «а, делайте, что хотите!» и побежал назад к себе в кабинет тыкать одним пальцем в тасмы пишущей машинки, творя очередной свой труд.
Ну, а мы, конечно, кинулись накрывать стол, предстояло тестирование кают-компании. Но капитана звать на продолжение производственного собрания пошёл уже завуч кафедры, наш незабвенный Саныч.