Лев Григорьевич заведовал отделением гнойной хирургии в детской хирургической клинике. Человек он был своеобразный, нетерпелив, разговаривал быстро, проглатывая окончания слов, повторяясь, да ещё и с «фефектом фикции». Без привычки ещё и не каждый мог понять, о чём он говорит. Но дело своё знал, специалистом был отличным. Коллеги говорили, что Лёва чует гной носом. Помимо того, что Лев Григорьевич возглавлял отделение, он вёл палату с самыми сложными и тяжёлыми больными с перитонитами. После того, как его пятилетний сын погиб от просмотренного аппендицита и развившегося сухого перитонита, но это отдельная история*, он до конца своих дней доказывал окружающим, но, пожалуй, больше всего себе, что дети от перитонитов погибать не должны и они у него не погибали.
А ещё он единственный из детских хирургов, кто оперировал хронические остеомиелиты, гнойное воспаление костного мозга и, если качественно не вычистить больную кость, то будет она гнить годами, а у детей ещё и неправильно развиваться, делая их инвалидами. Он любил меня звать на такие операции, и я с удовольствием шёл ему ассистировать, хотя они были однообразно-нудными и длительными. Лев Григорьевич стамесками-долотами выдалбливал и выдалбливал больную кость, выскабливал и опять вырубал поражённую гноем костную ткань до только ему ведомых границ и пределов. И, порой казалось, что всё, лапти, накрылся тот или иной сегмент конечности, так как оставил он от кости с гулькин нос, однако именно после этих его операций и наступало выздоровление ребёнка. Оперировал молча. От меня требовалось только обеспечивать ему крючками достаточный обзор. Если я пытался расспрашивать о непонятных для меня его действиях или принятых решениях, отвечал односложно и не всегда удовлетворял мой интерес. Льва Григорьевича уже давно нет среди нас, но в клинике, а справедливей сказать, в городе, так и не появилось ему подобного специалиста по оперативному лечению изуродованных гноем детских костей, правда, и остеомиелитов тех теперь не сыщешь.
Оперировал Лев Григорьевич однажды гнойный парапроктит, гнойное поражение клетчатки и прочих мягких тканей вокруг прямой кишки. Его обступили врачи-интерны, учились работать. Из вскрытого гнойника попёр под давлением зловонный гной, мгновенно вытеснив своими миазмами нормальную атмосферу перевязочной.
— Ах, как пахнет, — произнёс Лев Григорьевич, тщательно вычищая и освобождая больную полость от неживых тканей, и далее, обращаясь к молодёжи, — хаяшо вичищаем, хаяшо... Эх, а кто нам так почистит, если у нас такое случится?
* * *
Лев Григорьевич был твёрдо убеждён, что, чем меньше знают родители его пациентов, тем лучше и для родителей, и для их заболевших детей, и для него, лечащего врача этих детей. Вот типичный пример общения его с родителями:
— Доктор, а как вы лечите ребёнка?
— Мамачка, мамач, хаяшо лечим, хаяшо.
— Ну, да, понятно, конешно... А какими лекарствами вы лечите?
— Мамачка, мамач, хаёши, хаёшими лекагствами лечим.
Всё, чего-либо большего от него добиться было трудно.
В приёмном покое оформляет историю болезни на госпитализируемого ребёнка с подозрением на аппендицит. То есть, при первичном осмотре привезённого «скорой» ребёнка с болями в животе, исключить острую хирургическую патологию органов живота Лев Григорьевич не рискнул, хотя чёткой картины аппендицита не видел, и предложил мамке оставить ребёнка для наблюдения. Мамка согласилась. Лев Григорьевич заполняет историю. Сидящая рядом мама переживает и нервничает, она не может молчать, ей хочется общаться и она уточняет:
— Доктор, так что у него аппендицит?
— Мамачка, нада понаблюда, понаблюдать нада.
— Ну, да понаблюдайте, да. — и через некоторое время опять, сбивая занятого писаниной Льва Григорьевича, — Так что, доктор, у него аппендицит?
— Мамач, мамочка, понаблюда нада, понаблюдать, понаблюдаем.
— Конешна, конешна, доктор, понаблюдайте, да, — и через пару минут снова, — Так это аппендицит?
Лев Григорьевич отрывается от оформления карточки, обращает свой взор на волнующуюся маму и спрашивает её:
— Мамачка, ты дуга, да? Иди дуга отсюда, сучага!..
И никогда ни от кого, ни одной жалобы.
* * *
Одним из первых и ещё немногих врачей Лев Григорьевич купил автомобиль. «Москвич». И вот однажды взялся развести по домам толпу уставших на работе коллег. Ехал не спеша, правила дорожного движения не нарушал. Тем не менее, был остановлен гаишником, которому, возможно, показалась подозрительной осторожно едущая машина, заполненная пассажирами под завязку. Лев Григорьевич вышел к блюстителю дорожного движения и начал с ним общаться. Пассажиры видели только жестикуляцию обоих беседующих. Сначала милиционер вёл себя уверенно и нагло, однако постепенно инициатива перешла к Лёве, который, как потом выяснилось, требовал объяснений на каком основании был остановлен. Наконец, гаишник, явно пожалевший о том, что остановил этого водителя, отдал ему документы и пожелал счастливого пути, но Лев Григорьевич упорно требовал объяснений, что нарушил, как не так ехал, за что был остановлен. Бедняга, милиционер еле избавился от вязкого и дотошного водителя, а Лев Григорьевич, вернувшись в машину и умащиваясь за руль, объявил друзьям:
— Губ захотел сучага, я тебе дам губ!
Вёз он как-то куда-то свою старшую медсестру отделения Зину. Не успевал на зелёный свет и, не притормаживая, проскочил на включившийся ему красный. Испуганная Зина:
— Лев Григорьевич, светофор же красный!
— Зин, Зин, не такой уж он и кгасный, не такой уж он и кгасный, Зин.
Имейте в виду, читатель, что в те времена автомобилей на дорогах города было не как теперь.
* * *
Я стою в коридоре отделения недалеко от одной из своих палат, а Лев Григорьевич у стола на сестринском посту беседует с мамкой одного из пациентов. Мамка — женщина невысокого роста, но широкая, уступая в ширину не намного своему росту. На голове блондинистый шиньон, на лице избыток яркого макияжа. Завершив беседу, женщина двинулась на выход, а Лев Григорьевич, глядя ей вслед, подзывает меня, подхожу:
— Валегий, посмотги, — говорит Лев Григорьевич, не отрывая взгляда от невероятно широкой удаляющейся перекатывающимися квадратными половинами задницы, — типичная никейва, блядь, по-нашему, по евгейски.
* * *
В описываемые времена больницы не были проходными дворами, как ныне, ибо порядком и организацией правили разум, и прагматизм, а не потерявшая берега демократия и деньги. Ни один посторонний попасть в больницу дальше приёмного покоя или вестибюля на главном входе не мог. Конечно, госпитализировались с грудными детьми их мамы, но при условии, что дети не искусственники, а мамки кормящие и ребёнок в данный момент нуждается в их кормлении, а не парентеральном питании. Пропускались родители и к тяжёлым детям, но только в дневное время. Пропуска родителям в хирургические отделения к их больным детям выдавались только по решениям заведующих отделениями.
В отделении Льва Григорьевича порядок был железный. Для детей он был и врачом, и родителем, и воспитателем. Неслуху, расхулиганившемуся, задире мог и по заднице шлёпнуть, и подзатыльник отеческий отвесить, или за ухо поймать и, отведя в палату, наказать лежанием в кровати.
Общение между родителями и их заболевшими детьми шло записками с передачами и только в определённые часы. Роль почтальонов выполняли санитарки. А вышколенные медсёстры отделения на это время становились цензурным комитетом, иногда заставляя ребёнка под диктовку переписывать письмо для мамы-папы, если тот написал в нём что-либо, могущее их необоснованно расстроить.
Однажды в отделении появилась новая санитарка, которая толком не восприняла почтальонские правила и, передав одному из мальчишек передачу с письмом от мамы, назад ей отнесла от него пустые склянки-банки с запиской, не прошедшей цензуры. Мамка развернула листок записки и читает в ней письмо, как когда-то писанное Чеховским Ванькой милому дедушке: «Дорогая мамочка, забери меня отсюда, я соскучился за тобой и хочу домой, а доктор Зоберман дерётся и...» далее, типа, тыкает ейной харей прямо мне в лицо. Мамку, конечно, перемкнуло и она начала орать на весь вестибюль больницы, а недалеко располагался кабинет главврача:
— Кто здесь доктор Зоберман, где этот Зоберман, детё бить, да я ему щас!
Лев Григорьевич, услышав свою фамилию, подходит к разошедшейся родительнице:
— Мамачка, мамач, что случилос, не кгичите, успокойтесь, пойдёмте, газбегёмся, сейчас, пойдёмте, — и повёл её в отделение.
Ув