Эксперимент Келлога: как шимпанзе Гуа повлияла на развитие сына

Чтобы понять, как человеческий детёныш превратился в подобие примата, нужно заглянуть в научную кухню 1930-х. В те годы психологией правила теория бихевиоризма: человек — чистый лист, а его личность, привычки и даже страхи — лишь набор выученных рефлексов. Джон Уотсон, гуру этого направления, в 1920-м году на девятимесячном мальчике Альберте блестяще доказал: любую фобию можно привить, просто ударив молотком по железу, когда ребёнок тянется к крысе. Через пару сеансов бедный Альберт рыдал при виде всего пушистого — от кролика до бороды Деда Мороза. Коллеги рукоплескали. Этические границы тогда были размыты, а дети считались удобным расходным материалом для большой науки.

Параллельно набирала силу евгеника. Идея улучшить человеческую породу, отсеяв «нежелательных», казалась прогрессивной. Роберт Йеркс, директор крупного приматологического центра, был убеждённым евгеником. Именно он позже передаст молодому психологу Винтропу Келлогу маленькую шимпанзе по кличке Гуа.

Келлог, как многие учёные той эпохи, грезил вопросом: что побеждает — природа или воспитание? Его вдохновляли «дети-маугли» — в частности, индийские девочки Камала и Амала, якобы выкормленные волками и навсегда оставшиеся четвероногими, воющими существами. Келлог рассудил так: если человеческий детёныш превращается в волка, то почему детёныша обезьяны нельзя превратить в человека? Достаточно просто создать правильную среду. В 1930 году у него рождается сын Дональд — идеальный «контрольный экземпляр». А вскоре из центра Йеркса прибывает 7-месячная самка шимпанзе. Гуа насильно отлучают от матери и отправляют в семью Келлога. Эксперимент начался.

Первые месяцы шокировали даже бывалых бихевиористов. Гуа одевали в распашонки, кормили из бутылочки, а потом учили есть ложкой. У неё была своя кроватка с бельём, коляска и ритуал поцелуя на ночь. Распорядок дня — подъём в 7:00, общий завтрак, прогулки, дневной сон — был одинаков для обезьяны и человека. И Гуа… впитывала человеческое быстрее, чем родной сын Келлога. В 13 месяцев она уже орудовала ложкой, тогда как Дональд освоил этот навык только к 18 месяцам. Она открывала двери с защёлками (у Дональда не вышло ни разу), понимала связь между выключателем и лампочкой и даже научилась… извиняться. Получив выговор, Гуа подходила к взрослому и требовала поцелуй — поведение, которое у детей появляется лишь к двум годам. Келлог торжествовал. Казалось, его теория о всемогуществе воспитания подтверждается на глазах.

Но у науки есть обратная сторона — та, где столовые приборы служат не для еды, а для измерения прочности черепа.

Обезьяний вой и молчание ребёнка

Семейная идиллия превратилась в лабораторию. Для чистоты данных Келлог начал серию жёстких тестов. Он стучал столовой ложкой по головам обоих младенцев, чтобы сравнить звук (Гуа отзывалась звонче — её череп оказался плотнее, хотя учёный уже знал это по рентгену, но ложка была нужна «для наглядности»). Затем Келлог брал револьвер и стрелял в воздух за спинами детей, фиксируя на киноплёнку, кто быстрее вздрогнет. Гуа выигрывала. Позже он повторил «револьверный тест» на пяти других детях, включая восьмилетнего. В научных целях, разумеется.

Но главное открытие ждало впереди — и оно было мрачным. К концу девятого месяца эксперимента 19-месячный Дональд, который должен был знать 50–100 слов, лепетал всего шесть. Вместо человеческой речи он издавал звуки, которым научился у Гуа. Голодный — ухал. Весёлый — визжал, как шимпанзе в приступе радости. Недовольный — рычал. Увидев соседскую собаку — всерьёз, по-волчьи лаял. А когда ему нужно было в туалет, он не звал мать, а хватался за живот и мычал — точь-в-точь как его пушистая «сестра».

Луэлла Келлог, мать и соавтор исследования, первая забила тревогу. Её муж, ослеплённый наукой, не замечал, что эксперимент работает идеально — но в обратную сторону. Они надеялись очеловечить обезьяну, а их собственный сын стремительно одичавал. Ребёнок копировал не родителей, а Гуа. Он отставал в развитии, терял речь и перенимал повадки примата. Луэлла поставила ультиматум: немедленно прекратить. Винтроп, для которого это был труд всей жизни, сопротивлялся, но уступил.

Гуа насильно вернули в центр Йеркса. Это была вторая травма в её короткой жизни — сначала отлучение от матери-шимпанзе, теперь от человеческой семьи. Она прожила меньше года и умерла от пневмонии в возрасте трёх лет. А Винтроп Келлог сел писать книгу «Обезьяна и ребёнок» (1933), где честно признал: воспитание может многое, но не всё. Шимпанзе можно научить есть ложкой и ходить прямо, но речь не освоить из-за строения гортани. Природа победила.

Однако сам Келлог, похоже, не осознал второго, более страшного вывода своей работы. Человеческого ребёнка можно сделать полузверем за девять месяцев. Не нужно волчье логово — достаточно посадить его рядом с обезьяной и просто не мешать. Дональд быстро забыл человеческое и начал вести себя как примат. Его интеллект, речь, поведение — всё пошло в регресс.

Что стало с участниками

Книга вызвала скандал. Коллеги спрашивали: этично ли использовать сына как лабораторную крысу? Стрелять у него за спиной? Бить по голове ложкой? Ответов не последовало. Дональд Келлог вырос, стал врачом-психиатром — тем, кто лечит чужие психические травмы. В 43 года он покончил с собой, не оставив записки. Связано ли это с тем, что отец делал с ним в младенчестве? Мы никогда не узнаем. Винтроп и Луэлла умерли в 1972-м, не дожив до самоубийства сына.

Сейчас этот эксперимент кажется варварским. Но Келлоги не были садистами — они были типичными учёными своей эпохи, где дети и обезьяны служили объектами, а этика плелась где-то позади науки. История «Обезьяны и ребёнка» — суровое напоминание: иногда мы получаем ответы на слишком страшные вопросы. Природа, вопреки бихевиористам, оказалась сильнее воспитания. Но победа эта досталась ценой двух искалеченных детств — и одной загубленной жизни.