Самый упоротый вовсе никуда не годный негодяй – Левин. Будучи около 33 лет он назойливо домогается («страдает») невинной ненагулявшейся Кити (около 18 лет), в конечном счете женится на этом неопытном и доверчивом ангеле в период ее юных и вполне невинных терзаний, предварительно развращая ее чудовищным дневником своих адских похождений. То есть негодяю мало овладеть девой физически, он подвергает ее психологическому изнасилованию ради удовлетворения своих извращенных похотей («ну, ты знала, за кого шла, я предупреждал»). В дальнейшем злодей смеет ревновать ее не только к первому встречному (Вронский), но и ко второму (Весловский), третьему и пр. – ревновать до степени параноидальной, непристойной и оскорбительной для беременной супруги. А с какого права великовозрастному греховоднику ревновать юную и очаровательную жену? И не просто ревновать, а хамить людям, которые кратно выше и чище (т. е. кратно меньшие негодяи); оскорблять их прилюдно, выгонять с позором? Кити согласилась выйти за него лишь по неопытности. Она вообще мало мужчин встречала, не так давно стала выезжать в свет (где Вронский) а этот друг брата – и ездить никуда не надо – ошивался в семье с детства (брат давно утонул, а Левин все ошивается). Она понимает, что любит его, будучи в душевном смятении (раз уже ему отказала, но человек он, вроде, неплохой... давно ошивается), которым он грубо пользуется, – ан любит ли? «Второй сорт не брак» выходит, брак... В любви ветреной по праву нежного возраста девицы читатель имеет сомневаться. Ревность Левина отвратительна еще и потому, что он обязан был предвидеть, на что идет (пример Анны перед глазами), настойчиво предлагая свое поюзанное тело и подпорченную душу в подвенечную пару существу воздушному, природно-чистому и по искренности не подлежащего суду стыда и приличий. Ее порхания законны, желание нравиться и влюблять естественны, ее же хтонический муж(ик), похитив и употребив ее молодость, обязан жертвовать хотя бы гордыней. Ан нет, Левин требует еще жертв, будто она и без того не отдала ему все. Он не останавливается и перед тем, чтобы изводить ее уже им обрюхаченную, беспомощную, на последних днях. Ужасно догадываться, что он не раздавит ее через год-два только из черствого эгоизма – как бы не исчез объект его страсти к власти, свидетельство его победы («ну, ты знала, за какого шла»). И полбеды, если бы Левин не сознавал собственную мерзость, – нет, он анализирует это с самого начала, рационально осуждает в себе, и – прощает (спускает) себе и – продолжает домогаться бесчестного неравного брака, используя душевную травму своего объекта, да и после женитьбы не останавливается в требованиях каких-то дополнительных прав – уже не на тело, не на душу – на самим Создателем заложенные легкомысленные жесты и затухающие искорки помыслов – чудовище требует тотальных прав на красавицу. Но сколько не целуй – жаба не превратится в принца. Будет только хуже. Он берет ее чистоту взаймы, не собираясь отдавать. Он поцелует в ответ и – берегись. Левин – вампир.
Скажут, да влюбился без ума в знакомую, вот и вся подноготная. Но нет, – Левин поочередно думает жениться на всех девицах Щербацких по мере их подрастания: Долли, Натали и вот Кити. Сам при этом стареет и соловеет; деревенеет (то есть превращается в деревенщину). Взять молоденькую, хорошенькую, неопытную, издеваться над ней – его идефикс. Получив отказ Кити, он в деревне в уме перебирает опять-таки юных кандидаток. Левин – маньяк. «...он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью». Семью, в смысле, хозяйство, где он хозяин, а она – не хозяйка, а часть его хозяйства. Женщину, да не всякую, а непременно крайне юную (себе, пожившему), необыкновенно красивую (себе, некрасивому) и совершенно невинную (себе, порочному). Так скотник подбирает лошадь на развод.
«А злодей-то не шутит, /Руки-ноги он (Кити) Мухе веревками крутит, /Зубы острые в самое сердце вонзает, /И кровь у неё выпивает. /(Кити) Муха криком кричит, /Надрывается, /А (Левин) злодей молчит, /Ухмыляется».
Понятно, что демон Левин – это почти сам Толстой , только глупее большого Лёва. И, конечно, Толстой в нем анализирует себя психологически (а вернее сказать, психиатрически), ищет оправдания своим поступкам и своему браку: перезрелый жених вожделел двенадцатилетнюю невинность, шесть лет кругами пас ее в засаде (не как пастырь, а как козлище), грязно мечтая и попутно делая предложения руки другим. А, уловив в сам священный миг совершеннолетия, в неделю похитил лучшие годы и нравственно изнасиловал до венчания. Подумать только, извращенец запланировал себе на конечной станции взять в жены девочку, и шесть лет планомерно продолжал писать жизнью свой дневник, и – писал для НЕЕ. Умышленно. Уму непостижимо.
В зале ожидания Левин-Толстой совершенно (в смысле, идеально – достиг совершенства) оскотинился.
«Жениться – это как войти в клетку к хищнику», – ханжески морализаторствовал он. Козлище ворвалось в золотую клетку к котенку Софье и схрумкало ее до глубины души.
Понятно, что дневник Левин будет подсовывать Кити всю жизнь. На любую ее претензию слюнявит пальцы: «Открываем страницу номер двадцать, написано же: я – негодяй. А ты знала же, за кого шла!»
«Лежа на спине, он смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. "Разве я не знаю, что это – бесконечное пространство и что оно не круглый свод?» Левин – это Болконский v2.0 – плюнувший на интрижку с Курагиным/Вронским и женившийся-таки на Наташе. Но как ищет Бога Болконский, так ищет и Левин, и оба проводят поиски на грани самоубийства.
Каренин – негодяй меньшего пошиба. Он похож на тухлый пирог, состоящий из кусков, нарезанных неравными долями, но одинаково негодных к употреблению. В принципе, достаточно одного куска, чтобы отказаться от еды, но автор скармливает их читателю все по очереди. Главный порок Каренина тот же, что и у Левина – красавица и чудовище: пожилой м...к женится на юнице (негодный кусок №1). Это неравный брак для НЕГО, – ибо невеста молода, хороша собой и знатна (княжна), а он староват, непривлекателен и нетитулован, (этот комплексный обед формирует начинку куска №2), но имеет капиталец, чин и связи – и пользуется этими связями во всех смыслах (негодяй-кусок 3). Подробно обрисована вишенка его благородства – он готов все простить, забыть и жить с Анной по-прежнему, как бы не подвергая ее и себя позору – жить в одном доме как ни в чем не бывало!! – и продолжать, если выразиться мягко, ежедневно «парить ей мозги»; это запредельное негодяйство №4 со свежей ароматной ягодкой поверх тухлятины. На что перспективный Каренин рассчитывал, выходя в 40 лет за совсем юную девушку, привыкшую к обольщениям света – не понятно, это не объясняется. Тут явный признак какого-то скрытого порока отношений; уже в то время на такие мезальянсы косились. Не мотивируется и сиротский выбор Анны (слово «любовь» тут уместно, так же как и «Гитлер»). Типа, позвали – пошла. Чего так?
К нему можно испытывать большую гамму разнообразных чувств: презрение, ненависть, уважение (это редуцированная форма гадливости), но не сочувствие, даже не жалость (Долли называет мужа жалким, но жалеет – знать, любит).. Какие общие интересы могут быть у ровесников и ровни Стивы и Долли представить можно; не пугает и трехлетнее старшинство Анны в сравнении с Вронским. Но тут нам представляется во всей красе карнавального колпака еще и дурак, притом, дурак великовозрастный, а это совсем негодное дело, (крупнее только негодяй Левин). Алексей Александрович совершенно (то есть, идеально) антипатичен. Его рассуждения – пустозвонство. Его ум – дурь. Труд – вред. (А чем, кстати, труп занимался до своих 40? Тут есть над чем задуматься, если Левин, например, успел до 33-х изгадиться в свинину, нагрешив полное собрание пошлых дневников.) Если на миг представить себе, что муж проиграл Анну в карты, это выглядело бы существенно респектабельнее. (Вообще-то если бы он был истинно благородным человеком, он не проглотил бы позор, а сделал вид, что так и сделал. Увы, дурак не играет и в карты.)
Каренин глуп разносторонне, эта глупость показана подробно, со смаком, из всех четырех измерений. Он глуп по всем трем осям: служба, семья, свет, – отовсюду торчат безобразные уши его снобизма, но всего более глупость его рельефна течением временем. Княгиня Мягкая: «Все говорили, что он умен, умен, одна я говорила, что он глуп. Теперь, когда он связался с Лидией Ивановной и с Landau, все говорят, что он полоумный, и я бы и рада не соглашаться со всеми, но на этот раз не могу».
Среди Стив, Долли, Бетси и пр. Алексей Александрович и Анна, казалось бы, единственные не играют в пошлую, но безобидную английскую игру, однако sneering мужа Анны заходит гораздо дальше простой моды, тут подражание идет из самой глубины культурного кода. Как и английский тяжеловесный аристократ, он ни в чем не разбирается, но обо всем имеет свое суждение. Но то, что в Англии органически глупо однократно, подражанием в России глупо в квадрате. Поскольку суждения аристократа основаны на поверхностном знании, он, стремясь не быть уличенным, прячется под маской иронии, это и называется «английский юмор». Люди от него вешаются. В данном конкретном случае – бросаются под поезд. В романе есть характерный эпизод, когда муж Анны «поразил [вернувшегося из Китая] путешественника глубиною своего знания предмета и широтою просвещенного взгляда». Откуда дровишки? А он прошлым вечером изучил брошюру, написанную этим самым путешественником!
(«Английским юмором» поражена почти вся английская литература, как детская, так и взрослая. Не умея написать достаточно серьезную вещь, основанную на жизненной практике (реализм), писательницы (и писатели) придумывают специфический (романтический, готический или фантастический) мир, под которым вместо слонов гамадрилы. Мир трясет. Типа, от смеха. Не от англичан.)
Как Стива в принципе любит всех, так Каренин не любит никого. Больше всех он измывается над своим сыном («молодой человек»), контролируя даже его мысли о матери. Контроль – его стиль. Он – тролль. Как все люди этого сорта, никчемность свою он скрывает за троллингом (надо бы «трунинг», а тогда это называлось sneering, насмешник). «...стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то». Он трунит всех, но это полбеды. Беда в том, что он восемь лет троллит собственную половину! Не работа его, но «служебная деятель