Какие следы древних языков сохранились в названиях животных: когнаты, реконструкция и табу

Например, русские говорят «мышь» и «волк», англичане — mouse и wolf, немцы — maus и wolf. Если добавить древние языки, то для обозначения мыши мы увидим в этом же ряду латинское mūs, древнегреческое mŷs и санскритское mūṣ. Вот здесь сходство уже не случайно, и такие слова лингвисты называют когнатами, то есть родственными словами, унаследованными от общего предка. Беда только в том, что наши далёкие общие предки, праиндоевропейцы, не знали письменности. По крайней мере, мы до сих пор не обнаружили ни одного их текста. А это значит, что мы можем только предположить, как звучало это слово, сравнивая его формы в более поздних родственных языках, письменность которых нам известна. Конкретно для слова «мышь» лингвисты восстановили исходную форму как *múHs (произносилось оно, судя по всему, как «муус» с долгим «у»), где звёздочка означает, что эта форма была реконструирована, а не найдена в рукописи или на табличке. Точно таким же образом лингвисты реконструируют и другие слова из далёкого прошлого, сравнивая славянские, германские, греческие, италийские, индоиранские и другие индоевропейские языки.

Но внешнее сходство — это полдела, и его одного зачастую бывает недостаточно. Слова могут выглядеть очень похожими, но при этом иметь разное происхождение и развитие. Например — «гуано» и «говно», которые даже имеют сходное значение, а именно — экскременты. И всё же — это не родственные слова. Поэтому лингвисты смотрят не на одну такую пару, а на множество слов, и если слова действительно родственны, у них снова и снова находится определённая закономерность. Например, во многих родственных словах латинскому «p» соответствует английское «f». Латинское pater — «отец» — связано с английским father, латинское pes — «нога, стопа» — с английским foot, а piscis — «рыба» — с английским fish. За века эти слова заметно изменились и теперь могут слабо походить друг на друга, но соответствие p и f повторяется в разных случаях. Одну похожую пару ещё можно было бы счесть случайностью, но когда таких пар набирается много и звуки в них меняются сходным образом, такое объяснение уже не работает. При этом сравнивают не только «p» и «f», в других словах также находятся свои регулярно повторяющиеся соответствия звуков. Ещё один хороший пример — слово «волк». Ему соответствуют английское wolf, литовское vilkas, санскритское vṛka, древнегреческое lýkos и латинское lupus. И здесь нетрудно заметить, что некоторые из этих слов уже мало похожи друг на друга. Если wolf или vilkas ещё выглядят похожими, то латинское lupus — уже нет. То же самое случилось и со словом «бобр» — в английском это будет beaver, в литовском — bebras, а на латыни — fiber. За несколько тысяч лет одно и то же древнее слово в разных языках менялось по-разному. Где-то исчезал один звук, где-то другой начинал произноситься иначе, менялись гласные и окончания. И такие изменения происходили не только с одним словом, а со всем языком. Если в каком-то языке определённый древний звук превращался в другой, это изменение автоматически распространялось на самые разные слова в рамках этого языка.

Причём чем чаще употребляется слово — тем меньше оно подвержено изменениям. Просто в силу того, что его все знают, регулярно слышат от окружающих, такими словами постоянно пользуются дети, когда осваивают речь и так далее. Чтобы такое слово исчезло и вместо него закрепилось другое, новому варианту пришлось бы вытеснить привычную форму сразу у огромного числа людей. Это происходит труднее, чем со словом, которое употребляется редко. Можно представить обычное слово вроде «два». Его человек слышит с раннего детства и произносит тысячи раз. Даже если где-то появится другое название числа два, ему трудно будет заменить уже знакомое всем слово. А редкое слово, например название какого-нибудь старого орудия или растения, часть людей вообще может не знать. Его легче забыть, заменить другим названием или заимствовать слово у соседей.

Применительно к животным, хорошим примером прерывания такой преемственности может стать наше слово «медведь». Лингвисты сумели реконструировать слово, которое праиндоевропейцы использовали для обозначения данного животного — *h₂ŕ̥tḱos, и произносилось оно примерно как «хрткос». Следы этого слова сохранились в древнегреческом árktos, латинском ursus и санскритском ṛkṣa, но в славянской, германской и балтийской ветвях старое слово было вытеснено. В славянских языках закрепилось *medvědь со значением «едящий мёд», откуда произошло русское «медведь». Германское название, от которого происходят английское bear и немецкое Bär, традиционно связывают с бурым цветом, а литовское lokỹs объясняли как «тот, кто лижет». След древнего корня сохранился и в слове «Арктика», пришедшем через греческое arktikos, связанное с árktos — «медведь». Американский лингвист Мюррей Эмено в 1948 году в своей статье «Taboos on Animal Names» разбирал подобные замены названий животных. До этого исчезновение прежнего имени медведя объяснялось в основном тем, что охотники избегали произносить название опасного зверя и заменяли его описательным прозвищем. Считалось, что медведь мог «услышать», что о нём говорят, понять намерение людей, и либо уйти, либо напасть. Похожие способы говорить об опасных животных известны у разных народов. Эмено предположил, что одного «охотничьего табу» для такого объяснения недостаточно и связывал подобные запреты с тем, что, возможно, медведя считали мистическим животным, принадлежащих к миру богов, духов или демонических сил, поэтому его «имя» старались лишний раз не произносить в быту, чтобы не привлекать внимание потенциально опасного существа. Поэтому в разных культурах и языках он стал «едоком мёда», «бурым». «лижущим» и т.д.

Пример с медведем наглядно показывает, что даже очень старое слово со временем может исчезнуть, однако похожие слова появляются в разных языках не только потому, что достались им от общего древнего предка. Иногда слово просто переходило от одного народа к другому уже сильно после того, как их языки разошлись. Если такое заимствование успевало попасть сразу во многие языки, его называют странствующим словом. Возможно, именно такая история стоит за русским «кот», английским cat и немецким katze. Похожие названия есть также в романских, кельтских, славянских и балтийских языках. Латинское слово cattus, от которого, вероятно, и произошёл наш «кот», впервые появляется только в IV веке нашей эры, и мы доподлинно не знаем, откуда оно пришло. То есть «исходник», как с медведем,  реконструировать не получается. Слово «кот» и его аналоги из других языков, включая давно «умершую» латынь, слишком похожи друг на друга. Если бы эти слова достались языкам от очень древнего общего предка, за тысячи лет они должны были бы заметно измениться, причём каждый язык менялся бы по своим правилам, и это сказывалось бы на слове. Поэтому лингвисты подозревают, что они не унаследованы напрямую из глубокой древности, а позже переходили из одного языка в другой.

Но само по себе заимствованное слово не остаётся неизменным. Попав в другой язык, оно постепенно приспосабливается к его произношению, поэтому через несколько столетий уже трудно догадаться, что оно когда-то было чужим. Тут опять же можно вспомнить наше слово «кот» и латинское cattus, или, например, английское слово camel, верблюд, которое произошло от латинского camēlus, римляне взяли его из греческого kámēlos, а греки, в свою очередь, получили это название с Ближнего Востока. Слово kámēlos встречается уже в начале V века до н.э. у Эсхила и Геродота.

Но даже если названия животных очень похожи, и не удаётся найти вероятного «предка», как в случае с котом, это тоже далеко не всегда означается, что один народ когда-то взял слово у другого народа. Иногда само животное подсказывает людям название своим голосом. Русская «кукушка», вероятнее всего, получила имя от характерного крика «ку-ку». Очень похожие названия есть и в других языках — например, латинское cuculus, древнегреческое kókkyx, немецкое kuckuck и французское coucou. При этом вовсе не обязательно, что все они происходят от одного древнего слова. Люди в разных местах слышали один и тот же крик кукушки и могли независимо передать его похожими звуками. А вот с английским cuckoo история немного сложнее. Само это название когда-то тоже возникло как подражание птичьему крику, но англичане получили готовое слово из старофранцузского cucu, из-за того что после норманнского вторжения 1066 года в староанглийский язык хлынуло много французских слов. В итоге получается, что слово могло сначала появиться как попытка передать голос птицы, а потом уже перейти из одного языка в другой. Так что самое интересное начинается как раз после того, как мы заметили сходство двух слов. Важно не то, насколько они похожи сегодня, а какую дорогу каждое из них прошло за тысячи лет и можно ли эту дорогу восстановить.