Знаменательная дата, разделившая две эпохи, — смерть Генсека.
Мы собирались ехать домой после долгого рабочего дня, принёсшего весть о смерти Генсека.
Не успела новость толком разойтись по подразделениям, как из Управления уже поступило распоряжение установить во всех служебных помещениях с непрерывным циклом работы телевизоры. Где взять эти телевизоры, никто, конечно, не объяснил.
У нас-то телевизоры были. Нам их периодически приносили на ремонт нефтяники и газовики, а мы по-дружески ремонтировали их бесплатно. Ну, почти бесплатно. Какую-то мзду наши техники всё же брали. Но исключительно натурой. Скажем, спиртным. Деньги брать в те времена было не принято.
Зима уже вовсю давила морозами под тридцать-тридцать пять градусов. Впрочем, нам до неё особого дела не было. Рядом стояла кочегарка, а топили там на совесть. В самые лютые морозы в линейно-аппаратном зале нередко приходилось открывать окна: настолько жарко было в помещении.
Время подходило к пяти, и мы с Лёвой Артемьевым стали собираться на вахтовый автобус, но тут внезапно зазвенела аварийная сигнализация, которая, как водится, срабатывает в самый неподходящий момент.
Я было ринулся в ЛАЗ, но Лёва меня остановил:
— Не спеши. Кто понял жизнь, тот не торопится.
После чего мы чинно и неторопливо, как и подобает двум начальникам, отправились посмотреть, как поведёт себя дежурная смена.
Техники уже заглушили звонки и столпились возле шкафа генераторного оборудования, который мигал всеми лампочками, словно новогодняя ёлка. Причину неисправности искали коллегиально.
Лёва, не раздумывая ни секунды, подошёл к шкафу, отодвинул техников и со всего маху пнул его ногой в основание.
Лампочки погасли. Общая сигнализация стихла.
— Жарко, — коротко пояснил он. — Контакты разошлись.
— Главный инструмент в электронике — вовсе не паяльник и не осциллограф, а кувалда, — резюмировал я под изумлёнными взглядами техников.
Так мне запомнился этот день.
А потом наступило 15 ноября — день похорон Генсека.
Исполняя распоряжение Управления, мы установили телевизор в ЛАЗе. На экране показывали похороны Генсека, но жизнь узла связи от этого не остановилась. Кто-то поглядывал на экран, кто-то проходил мимо. Дежурная смена несла службу, телефонистки сидели за коммутаторами, пили чай и жаловались на жизнь или хвастались обновками, монтёры с шофёрами сидели у себя в каптёрке и рубились в козла.
А мы с Лёвой сидели у меня в кабинете и пили пиво. За окном расходилась северная пурга, а мы обсуждали моё назначение начальником цеха.
— Пить пиво в дни скорби может стать нашей доброй традицией, — задумчиво сказал я.
Где-то далеко в это время хоронили Брежнева.
Часть работников молча смотрела на происходящее по телевизору, часть занималась текущими делами. Монтёры рубились в козла, незлобиво при том матерясь, телефонистки пили чай, а мы всё никак не желали прервать беседу и возлияние.
Снег за окном. Завывание северного бурана. Полярная ночь. Всполохи нефтяного факела на горизонте. Двадцать литров пива, залитых в бутыль из-под спирта. И сорванный план недельных работ.
Таким был для меня день похорон Генсека.