1
Играл один голос: звучал «Необыкновенный концерт»: играл голос, переливался модуляциями, становясь то вальяжным, то конферансье-нагловатым, и то, что не знали актёра в лицо, не видели его, скрытого за сценой кукольного театра, совершенно не волновало героя войны — блистательного З. Гердта. А вот он — читает шедевр Давида Самойлова: «Давай поедем в город». Как он читает! словно снежный воздух ощущается, и то, что нельзя беречься, — вспыхивает огнями правды и провидения…
Гердт и не берёгся, — играя… «на разрыв аорты»: мощно и смешно, странно и грустно, по-паниковски вторгаясь в реальность, чтобы вырвать свой клок, рассуждая старым соседом из «Места встречи» — о сущности бытия, где милосердие, представляя собой смесь мудрости и доброты, должно главенствовать. Он много играл в театре кукол: «Божественная комедия» Штока курилась иронией в его голосовом воплощение; «Маугли» становился близок поколениям ребятишек. А вот Гердт — не традиционный Мефистофель: старик в бархатном берете и тёмном костюме, так тонко и едко выгранивающий монологи, что не поймёшь: не то страшно становится, не то завораживает мастерство, не то всё вместе. В нём — не в Мефистофеле, конечно, — были удивительные деликатность, вкрадчивость, они переливались в иных его ролях, как в папеньке из: «О бедном гусаре замолвите слово», — коловращением несчастий ввергнутым в деятельность шпика, ненавистную ему.
Он забавен. Он хромает за актрисой, не поспевая, кричит ей вдогонку, предупреждает, кто он. Он деликатен. Он стыдится самого себя. Какая сложная смесь чувств представлена!
Вот уморительный кладбищенский сторож из экранизации джеромовского перла: как поспешает поймать путешественников, чтобы показать им могилки, склепы, черепа — всё то, что не нужно им… Гердт исполнял стихи, чувствуя их сердцем сердца, и, насыщая каждое исполнение своеобразной драматической историей, был щедр к зрителю. Как и всегда. Он был в чём-то добрый сказочник. И — одновременно так легко делал хозяина зла. Сколько всего совмещалось. Волшебный шар его дара взлетал над зрителями, чтобы остаться навсегда, и трагический комизм, продемонстрированный Гердтом, был беспрецедентен.
2
Своеобразно интонированный голос и убеждённость, что мировая культура стоит многого, одна из самых высоких планет: сквозная и просвечивающая — мировая культура. Даже в «Ключе без права передачи» Гердт, играя маленький эпизод, в речь свою, касавшуюся извечной оценки учениками учителей, вставляет Сократа. Сейчас бы кто-нибудь сослался — из школьных учителей? Почему-то представляется маловероятным. Кукольный театр раскрывался — Гердт играл голосом, и голос этот — затихал, падал в щели, взмывал в высоту, рассыпался серебристыми брызгами. Был настолько разнообразен, что на весь волшебный концерт хватало. Он плохо представляется молодым: на экране появившись уже пожилым. Вот Паниковский: уморительный Паниковский, которому не дано вырасти, наивный и наглый, забавный и жалкий, суетливый старик, достающий миллионера Корейко психологическим трюком. «Дай миллион!»
Вот не более счастливый Перцовский: вынужденный стать шпиком, следящим за Мазуркевич и признающимся ей в этом; невинный торговец птичками, попавший в пиковую ситуацию. Герд — исполняющий Мефистофеля: не страшно? В бархатном берете, непривычный, старый, но не менее задорный. «Я б чертыхался, как я только б мог! Когда б я не был сам нечистой силой». Гердт, живущий стихом, читающий со сцены: лучисто и мощно, на предельной яркости. Словно — растворяющий голос в созвучиях, несущий их — всем-всем-всем — даром, который невозможно отрицать. Ведь невозможно ж, чтоб высокие стихи не имели никакого значения? Возможно, и ещё как — не имеют больше, никому не нужны — в мире технологий и денег, куда опустили всех, не спрашивая желания большинства.
Гердт нёс собой актёрскую миссию: знал в высшей степени, как вызвать сострадание, жалость, как заразить собой, чтобы чувствовали себя люди иначе, чтобы болели и плакали, облучённые ролью… «А ещё ведь надо в душу к вам проникнуть и поджечь! А чего с ней церемониться, чего её беречь». Блистательный Гердт — в чём-то идеалист, познавший меру мира: которая низвергнута ныне в такие пошлые низины, что не верится, мол, когда-то была.