Расширение этой миссии в воинственное владение впервые открыло русским опасность экспансии римского католичества. Мало того, что русская гегемония над латгалами и эстонцами была оттеснена силой, но вдобавок латинское требование, чтобы эти народы платили десятину духовенству Риги, сделало невозможным участие православных церквей в их обращении. Однако нет никаких доказательств того, что русское духовенство к тому времени прилагало большие усилия для распространения христианства здесь, и рижские священники оправдывали свою исключительность, насмехаясь над их бездействием: для них Греческая церковь была «всегда бесплодной и неплодовитой матерью». Отсутствие серьёзной конкуренции за души означало, что у епископа Альберта и Меченосцев не было непосредственного интереса превращать свои случайные войны с русскими князьями в войны против Восточной церкви. Русские были слишком ценными покупателями и слишком беспокойными захватчиками, чтобы их антагонизировать больше, чем необходимо; если их можно было убедить держаться подальше от латгалов и эстонцев, Рига была довольна. Точно так же русские князья были больше озабочены собственными внутренними распрями, чем потерей ненадежных данников на западных границах — потерей, компенсированной приобретениями от торговли с пришельцами. Ни одна из сторон не могла позволить себе содержать должным образом охраняемую границу.
Поворотный момент
Тем временем Константинополь пал перед латинскими крестоносцами, и Иннокентий III попытался навязать свою власть и латинский обряд всей Восточной церкви. Он потерпел неудачу; но его преемники были полны решимости следовать его примеру, особенно на западных окраинах византийского мира, там, где Рижская архиепископия и Новгородская кафедра имели общую границу.
В 1222 году Гонорий III настоял, чтобы греческий обряд не допускался ни на какие земли, контролируемые латинянами. В 1224 году Дерпт был захвачен и превращён в латинскую кафедру, посвящённую святому Петру, и легат Вильгельм Сабинский поручил епископу войти на многообещающее миссионерское поле Руси. Несмотря на неоднократные приглашения перейти в католичество, новгородцы были непреклонны; в 1234 году князь Ярослав опустошил Дерпт, а затем начал препятствовать латинской миссии в Финляндии. Когда Вильгельм вновь появился в 1237 году как агент Григория IX, он решил применить не убеждение, а силу и начал организовывать крестовый поход латинских держав против Новгорода.
Утверждали, что его подстегнуло неудержимое наступление монголов Золотой Орды, достигших Волги в 1236 году и пробивавшихся к Новгороду на протяжении 1237 и начала 1238 года. Но этот аргумент предполагает, что Курия лучше знала, что произойдёт во внутренних районах России, чем сами русские. Полная неподготовленность центральных русских князей во Владимире и Рязани показывает, что они понятия не имели, куда двинется Орда; она могла в любой момент повернуть на юг, к Киеву, и тот факт, что она оказалась в шестидесяти шести милях от Новгорода, прежде чем это сделать, был тем, чего никто не мог предвидеть. Как бы то ни было, князь Александр Невский был настолько обеспокоен монголами, что ничего не сделал, чтобы встретить их; по словам новгородского летописца, город спасла молитва, а не князь. В 1239 году выяснилось, что Орда повернула на юг и покинула русскую территорию; только в 1240 году крестовый поход Григория начался — со шведским набегом на Неву и захватом Изборска и Пскова датчанами и Тевтонским орденом — и на этом остановился. Когда же весной 1242 года Александр Невский повёл свои войска в Ливонию, то Орда уже глубоко проникла в Польшу и Венгрию, и папство умоляло Тевтонский орден отправиться на юг и помочь остановить её продвижение.
Не будет необоснованным заключить, что Вильгельм Сабинский рассчитал время крестовых походов 1240–1241 годов так, чтобы оно совпало со слабостью Новгорода; но эта слабость была вызвана ссорами князя Александра с другими русскими князьями и с собственными подданными, которые изгнали его после того, как он разбил шведов. Эти опасности были более непосредственными, чем угроза Золотой Орды, и они дали плану Григория IX хотя бы шанс на успех. Другим фактором в его пользу было желание и Тевтонского ордена, и короля Дании Вальдемара II захватить всю Ливонию и Эстонию или их часть после краха Меченосцев в 1237 году. Только папа мог распустить этот опозоренный орден и распорядиться завоёванными им землями; передав половину Эстонии Вальдемару в 1238 году, а Ливонию — Тевтонским рыцарям, он удовлетворил обе стороны и поставил их в долг перед собой. Помощь, оказанная его крестовому походу против русских, была, очевидно, частью сделки. Меж тем Орден был полностью занят другой Священной войной в Пруссии и едва имел достаточно рыцарей, чтобы удержать Ливонию; Вальдемар был более озабочен восстановлением своей власти в Эстонии, смещая ненадёжных вассалов и меняя колонистов на более лояльных, чем продвижением на восток.
Кампания начинается
И всё же кампания началась. Шведы отплыли вверх по Неве к Ладоге и были отброшены в июле 1240 года. В сентябре армии Тевтонских рыцарей заняли Изборск и Псков. Во главе Пскова был поставлен благосклонный к захватчикам русский наместник, и в начале 1241 года крестоносцы заняли Водь (Водскую землю) и Ингрию — земли между Новгородом и Финским заливом. Затем горожане призвали обратно своего князя — и ситуация перевернулась.
К осени 1241 года захватчики были вытеснены из Водской земли; в начале 1242 года, согласно Первой Новгородской летописи:
« Князь Александр занял все дороги к Пскову, и очистил сам Псков, захватил немцев и эстонцев, заковал их в цепи и отправил в темницу в Новгород; а сам пошёл против эстонцев. И когда они пришли в их землю, он распустил все свои силы на добычу... князь же повернул обратно к озеру [Чудское], а немцы и эстонцы пошли за ними. Увидев это, князь Александр и все новгородские мужи выстроили свои силы у озера, у Узмени, у Вороньего Камня; и немцы и эстонцы поскакали на них, врезавшись клином в их войско. И была великая сеча немцев и эстонцев. И Бог, и Святая София, и святые мученики Борис и Глеб, ради которых новгородские мужи пролили свою кровь — по великим молитвам тех святых — Бог помог князю Александру. И пали там немцы, и эстонцы обратились вспять, и гнали их, избивая, по льду семь вёрст до Субольского берега. И пало бесчисленное множество эстонцев, и 400 немцев, и пятьдесят взяли руками и привели их в Новгород. И была битва 5 апреля, в субботу, в день поминовения святого мученика Феодула, во славу Святой Матери Божией ».
Ливонская рифмованная хроника видела это иначе. Она утверждала, что Орден оставил в Пскове всего двух братьев-рыцарей и что Александр победил у озера потому, что силы Ордена были в шестьдесят раз меньше чем у врага и полностью окружены. Кое-кому из эстонского контингента — по-видимому, из орденского Дерпта, а не из датской Эстонии — посчастливилось уйти, но потери были в целом не столь тяжёлыми: двадцать братьев были убиты и шесть взяты в плен. Это поражение Ордена означало оставление Пскова и восточное наступление остановилось. Если легат и планировал занять сам Новгород, ему не удалось собрать достаточно сил, и он недооценил военный потенциал своего врага.
Путь дипломатии
Преемник Григория IX, Иннокентий IV, не предпринимал попыток возобновить войну на завоевание против русских; он надеялся привести их в лоно Церкви иными средствами. С 1245 года он был занят своеобразными дипломатическими танцами с правителем земель на реке Буг, князем Даниилом Галицким и Волынским, которого пытался заманить в Латинскую церковь, предлагая ему корону «короля Малой Руси» и военную помощь против монголов. Даниил не был чрезмерно обеспокоен татарами, поскольку его княжество также подвергалось нападениям литовцев, венгров, поляков и других русских князей. Однако он не был склонен упускать какую-либо выгоду, и только в 1257 году стало ясно, что он получил свою латинскую корону, но намерен оставаться «греком» по вере. До тех пор был хороший шанс, что весь западно-русский регион достанется Риму без боя, и большую часть этого периода Курия оставляла Новгород в покое.
Когда Иннокентий умер, была предпринята попытка вернуться к политике агрессии. Уже 19 марта Александр IV приказал новому архиепископу-легату Зуэрбееру крестить язычников к востоку от реки Наровы и поставить епископа над новгородскими провинциями Водь, Ингрия и Карелия. Два эстонских вассала короля Дании сообщили ему, что эти народы стремятся войти в латинскую общину, и Зуэрбеер написал в ответ, соглашаясь. Каноник Фридрих Хацельдорф был назначен епископом Карелии, и в 1256 году доминиканцам было поручено проповедовать крестовый поход на Пруссию и Ливонию в рамках подготовки к новому наступлению на Восток. Но последовавшая кампания обнаружила огромный разрыв между информацией папы и условиями на месте. «Язычники» не подали никаких признаков желания присоединиться к Латинской церкви, и единственными крестоносцами, которые появились, была небольшая группа шведов, финнов и эстонцев под предводительством одного из землевладельцев, первоначально писавших папе, — Дитриха Кивельского. Поместья Дитриха лежали на восточной границе Эстонии, и он имел личную заинтересованность в терроризировании води на другом берегу Наровы. Он не предпринял никаких попыток крестить или вторгаться к схизматикам, а использовал свои войска для строительства крепости на правом берегу и ушёл домой до зимы. К тому времени, когда князь Александр прибыл с армией из Новгорода, не осталось ни одной латинской армии, с которой можно было бы сражаться; князь проигнорировал Эстонию и воспользовался возможностью повести рейд на север, в шведскую Финляндию. Буллы, проповеди и «крестовый поход» — всё это было лишь манипуляцией одного пограничного барона-авантюриста, который был достаточно проницателен, чтобы сыграть на папской одержимости идеей латинизации Руси.
Новгород остаётся непокорённым
С этого времени Курия обратилась за помощью в реализации этой идеи к королям Швеции, и в 1257 году Александр IV поручил им завоевание Карелии — проект, который они частично осуществили в течение следующего столетия. В целом Новгород и ливонские колонии были слишком тесно связаны торговлей, чтобы вести друг с другом долгие войны; папское вмешательство только дало латинянам предлог для вторжений, которые они редко осмеливались или желали предпринимать, и укрепило приверженность новгородцев Греческой церкви. Не сумев завоевать их, папы потеряли всякий шанс, который у них когда-либо был, убедить их. Память о крестовом походе 1240–1242 годов стала частью гражданского самосознания Новгорода, доказывая горожанам, что политическая и религиозная независимость — одно и то же. Ливонцы также не были заинтересованы в продолжении крестового похода дальше на юг, против Полоцка, вверх по Двине; страх прервать речное движение сохранял мир на протяжении большей части XIII века, а к 1305 году это княжество перешло под контроль литовцев.
Не то чтобы папа или император оставили свой интерес к северо-восточному католическому фронту: на протяжении XIV и XV веков они оба продолжали утверждать свою ответственность за распространение веры в России и Литве. Однако способы, которыми эта ответственность могла реально осуществляться, на практике сводились либо к помощи Тевтонским рыцарям, либо к её прекращению; и, поскольку каждая верховная власть продолжала перебивать и отменять решения другой, ни одна не могла сделать многого. Тем не менее папам удалось установить три института, которые сформировали будущее балтийского мира: крестовый поход против язычников, крестовый поход против русских схизматиков и теократические государства крестоносцев. Вокруг этого безликого моря лежали выброшенные на берег обломки папской идеологии — отчасти высохшие, отчасти гниющие, отчасти плодородные.
Из книги Эрика Кристиансенна "Крестоносцы Севера"