Старшина Митрохин: одиночная операция по уничтожению вражеского катера на льду

Надо сказать, что после того, как немцы в конце лета вцепились в Новгород, здесь завязались долгие позиционные бои — до января сорок четвёртого, пока Красная Армия не прорвала фронт.

Осень брала своё: ночи становились злее, и озеро покрывалось хрустальной коркой. Утром солнце, будто нехотя, лучами растапливало лёд, давая катеру скользить дальше. Но с каждым днём панцирь крепчал, и неуклюжая посудина, задыхаясь, продиралась сквозь ледяную шугу, словно старый конь по колено в грязи. Наконец немецкий капитан понял: ещё немного — и судно останется намертво вмёрзшим в озёрную плоть. Морозы становились лютыми.

Он загнал катер в бухту — ту самую, откуда берёт начало река Волхов. Бухта эта, как на ладони, просматривалась со всех сторон. Немецкий катер, ощетинившись крупнокалиберными пулемётами, превратился в огневую крепость, перекрывшую нашим подразделениям путь на Новгород с юга.

Наступила зима. Выпал первый снег — и больше не таял. Ильмень сковало сплошным ледяным панцирем. Попытки прорваться к ненавистному катеру по льду разбивались о пулемётный ливень.

После одной такой неудачной атаки, в землянке, пропахшей махоркой и сыростью, родился разговор. Ротный старшина Митрохин — человек кряжистый, с хозяйским глазом и солдатской смекалкой — заявил:

— Надо взорвать катер ночью, когда немчура дрыхнет!

— Ну, загнул, старшина, — усомнился боец, грея руки у печки. — Столько взрывчатки тащить — целое отделение надобно.

— Не нужно отделения! — отрезал Митрохин. — Я сам пойду. Один. Одному сподручней, меньше шуму. А взрывчатку на санях повезу.

— Во, голова! — заулыбались бойцы. — Только не успеть тебе. Или заметят, когда будешь отходить, — и подстрелят, или сам на воздух взлетишь. Что так, что эдак — не жилец.

— А вы меня на санях обратно вытянете!

— Это как?

— А так, — старшина крякнул, сверкнув глазом. — Привяжем к саням трос от лебёдки. Этого добра навалом... Туда груз я тащу, обратно — вы меня.

Так и порешили. Митрохин пошёл к ротному. Тот, выслушав, хмыкнул и вызвал сапёров. Выдали взрывчатку и бикфордов шнур. Боец загрузил деревянные санки с широкими полозьями, привязал трос, проверил раз, другой, потренировался на льду и поздней ночью тронулся в путь. Ночь была такой чёрной, что хоть глаз выколи — тьма стояла стеной.

Первую четверть пути, пока силуэт его ещё сливался с береговой чернотой, он шёл пешком, сверяясь с компасом. Дальше — пополз, волоча за собой неподъёмную ношу. Периодически замирал, носом зарываясь в колючий снег, когда прожектора с вражеского берега шарили по льду, будто щупальца слепого чудовища. Маскхалат и белая ткань на санях помогали, но каждое движение могло выдать. Митрохин переползал от одной снежной кочки до другой, от наметённого сугроба к сугробу. Скорость была черепашьей. К усталости добавился холод — мороз брал за горло. Заледенели колени, живот, локти.

Однажды пришлось пятнадцать минут лежать недвижимо на ледяной корке, когда с катера ударила пулемёт в его сторону. Слава Богу, били наугад — видно, часовому примерещилось. С нашего берега даже подёргали за трос: так долго он не шевелился. Но нет — жив! Есть отзыв!

Через несколько часов ада старшина достиг цели. Впереди вырос тёмный силуэт катера. Внутри судна, как издевательство, играл патефон — томная музыка слышалась в морозном воздухе. Митрохин подполз к стальной громаде, закрепил на ватерлинии — если так можно назвать обледеневший борт — весь смертоносный груз и чиркнул спичкой. Бикфордов шнур зашипел змеёй.

Он развернул сани, дал сигнал: два сильных рывка за трос. Упал животом на полозья — и бойцы с того берега, ловя каждое движение, рванули его прочь со скоростью испуганного зайца. Ледяной ветер свистел в ушах.

Грохот расколол ночь. Огромный сноп пламени взметнулся в небо — и на миг, как в кошмарном сне, осветил странное транспортное средство, бесшумно несущееся по льду. Катер вместе с капитаном и командой взлетел на воздух.

Когда паника на фашистском берегу улеглась, началась стрельба в сторону позиций роты. Но к этому времени наш отважный и находчивый старшина был уже в тёплом блиндаже, и блаженно курил махорку у печки-буржуйки после кружки водки, поднесённой лично командиром роты. Несмотря на позднюю ночь, бойцы тоже не спали, продолжая с восхищением обсуждать ночную вылазку старшины.