Виль встал с постели и, хлебнув из чайника воды, попытался найти упомянутый хозяйкой телевизор. Обнаружил на стене лишь большой экран, но без тумблера и кинескопа сзади. «Просто муляж, — решил Виль, — видимо, для красоты в интерьере». Успокоив себя таким выводом, Ханов снова лёг на кровать — он наконец-то обрёл способность обдумать своё положение: стоит ли ему вернуться обратно в восемьдесят четвёртый год? А если стоит, то как это сделать? Ведь возвращение назад столь же немыслимо, как перемещение в двадцать первый век. Что ж, видимо, придётся выживать в незнакомой среде! С осознанием этого к Ханову вернулось благостное состояние уверенности в себе, присущее ему до рождения Алины.
Как бы парадоксально это ни звучало, но Виль пришёл к открытию: любовь делает человека слабым. Именно любовь к дочери сделала его мягкотелым, вот из-за чего он не смог защитить и уберечь её от неминуемой опасности, позволив жене вести машину в плохую погоду. Ведь, прояви Ханов твёрдость, мог бы запретить дальнейшее движение или сам бы сел за руль, несмотря на протест Софии.
Ханов решительно вскочил с постели и стал одеваться. Не больше получаса занял пеший путь до улицы Большой Красной. Свой дом он узнал сразу, несмотря на неизбежные изменения, причём не в лучшую сторону. Стены в прошлом солидной сталинки теперь были, как бородавками, сплошь усеяны какими-то ящиками, а балконы с гипсовыми балясинами напоминали скворечники, причём каждый застеклил их на свой лад: одни — с использованием деревянных рам, другие — металлических. Радовало одно: несмотря на позднее время, в одном из окон его квартиры горел свет…
Пытаясь унять яростный стук сердца, Виль сделал несколько кругов по придомовой территории. Затем подошёл к подъезду и дёрнул ручку входной двери — она не поддалась. Тогда его осенило воспользоваться магнитным ключом — «таблеткой», как назвала его хозяйка съёмной квартиры перед уходом. Но это не помогло, хотя «таблетка» идеально подходила к круглой выемке. Затем Виль попробовал нажимать светящиеся цифры на домофоне.
# # #
Ильдару снилось, что он с мужчиной в телогрейке летит над циклопическими сооружениями древности, потом резко снижается и попадает в скальный лабиринт, нескончаемо длинный и многоярусный, стены его покрыты таинственными начертаниями на неведомом языке, а ниши заполнены диковинными предметами старины и толстыми полуистлевшими фолиантами… Пронзительная трель звонка, настроенная на номер директора клиники, разбудила Ильдара в самый интересный момент, когда на нижнем ярусе лабиринта он с новым другом обнаружил зеркально гладкое озеро…
— Доброе утро, Ильдар Хамитович! Не разбудил?
— Доброе утро! Нет! — соврал спросонья Ильдар.
— Ильдар Хамитович, большая просьба выйти сегодня в первую смену, — попросил директор. — Ваш напарник, Андрей Николаевич, заболел, а пациентов много…
— Я же не успею.
— Ничего, ничего. Приезжайте хотя бы к девяти ноль-ноль.
— Ну хорошо…
— Вот и ладненько. Спасибо, Ильдар Хамитович!
Пришлось встать, умыться и, наскоро попив кофе, поехать на работу. Позавтракает там, улучив время. Благо в клинике работает повар. Попросит её что-нибудь приготовить. Наталья хоть и строгая, но добрая.
В этой суматохе Ильдар вспомнил о мужчине в телогрейке, только когда после очередного телефонного звонка, уже в полдень, женский голос спросил:
— Вы квартиру продлевать будете?
— Ой! Здравствуйте! Я совсем забыл.
— Добрый день! Так что?
— Я сейчас на работе. Давайте так, в любом случае ему надо где-то жить. Сейчас перекину вам ещё на сутки.
— Ну смотрите, если на длительный срок, то будет дешевле.
— Хорошо, мы решим сегодня. Спасибо, что позвонили.
После смены Ильдар приехал на съёмную квартиру, но дверь ему никто не открыл. Расспросы соседей ничего не дали. Пришлось ещё раз набрать номер хозяйки жилья.
— Добрый день, Дина!
— Да, слушаю! — раздалось в смартфоне.
— Вы извините, пожалуйста! Я не могу попасть в квартиру, очень беспокоюсь за квартиранта. Вы его не видели сегодня? Не заезжали сюда?
— Нет.
— Наверное, у вас есть другой комплект ключей?! Не могли бы подойти сюда?
— Я сейчас в Азино, по делам… Смогу приехать только через час.
— Хорошо, я вас подожду во дворе.
Ильдар так настойчиво просил приехать Дину потому, что мужчина в телогрейке мог оставить записку в квартире. Если он, конечно, ушёл из дома. А если с ним что-то случилось? Может, он сейчас лежит на полу в гостиной или ванной, нуждаясь в помощи? Если ушёл, то куда направился? Что могло его заставить уйти? Ведь они договорились, что он обязательно будет ждать Ильдара на месте. Не желая стоять на лестничной площадке, доктор начал спускаться.
Дойдя до второго этажа, он услышал пиликанье входной двери и устало шаркающие шаги. Это был Ханов. Бледный, осунувшийся и настолько погружённый в себя, что не заметил Ильдара, столкнувшись с ним лоб в лоб.
— Хм-м-м! Уважаемый, вы откуда? — спросил доктор, от удивления закашлявшись.
— А? Что?
Ханов обернулся и, сделав над собой усилие, узнал Ильдара.
— Здрасте! — выдавил он. — Пойдёмте скорее в квартиру, иначе я не выдержу и упаду прямо здесь.
Когда Ильдар помог ему раздеться и прилечь на диван, Виль наконец признался:
— Я ходил проведать свою дочь! — и надолго замолчал, закрыв глаза.
# # #
Ханов проскользнул в подъезд вслед за мужчиной с собакой. Знакомый запах родного подъезда бальзамом лёг на душу, хотя и отдавал затхлостью. Ну вот, опять оставили открытой дверь подвала! Как тогда, в восемьдесят четвёртом. То ли сорок лет назад это было, то ли всего лишь полдня…
На дрожащих ногах он поднялся на второй этаж и остановился напротив своей квартиры. Больше всего боялся услышать от Софии, что дочь находится в интернате для инвалидов, повторяя тем самым его, Виля, судьбу, только в несравненно худшем варианте. Дверь он не узнал: вместо деревянной, обитой дерматином, стояла другая, металлическая, но поблёскивала прежней латунной восьмёркой. Её изготовили на сороковом заводе специально по его заказу. Мужчина погладил гладкую поверхность с небольшой знакомой щербинкой в нижнем овале цифры и решительно постучал в дверь костяшкой среднего пальца.
Как ни странно, за дверями зашуршало тотчас. Только тогда Виль обратил внимание на то, что глазок на двери отсутствует. Приглушённый женский голос потребовал: «Отойдите на шаг от двери! Я не вижу вашего лица!» Ханов подчинился, не понимая, кто и каким образом за ним наблюдает — вряд ли в замочную скважину. Он не успел заметить зрачок камеры видеонаблюдения, установленной сбоку, так как щёлкнул замок и распахнулась дверь. В ярко освещённой прихожей Виль увидел женщину средних лет в инвалидном кресле, удивительно похожую на него: такую же скуластенькую и голубоглазую.
Виль упал перед ней на колени и, протянув руки, воскликнул: «Доченька!» Женщина отпрянула, боясь дотронуться до человека, напоминающего ей любимого отца. В её глазах читались ужас и неверие, радость и восторг, обида и любовь. Наконец она неуверенно коснулась кончиками пальцев сначала его руки, затем лица, будто проверяя, не мираж ли — мужчина в телогрейке. Осмелев, женщина сняла с головы плачущего мужчины кепку, провела по волосам дрожащей рукой, смахнула большим пальцем его слёзы и вслед за этим разрыдалась сама... Забыв о неприкрытой входной двери, заревела, с надрывом, по-бабьи, прижимая голову отца к коленям. «Папа! Папочка! — причитала женщина. — Я знала… я надеялась… я чувствовала, что ты живой!»
В этот момент Виль понял, что любовь вовсе не делает человека слабым. Наоборот, это сила, которая выводит его за пределы физического мира и материальных ограничений. Она побуждает к поступкам, которые зачастую невозможно объяснить разумом. Любовь пронизывает мироздание, преодолевая любые преграды, будь то расстояния, предрассудки или физические лишения, и в конце концов соединяет родные сердца.
Разве не было чудом то, что Алина пришла в себя именно в тот момент, когда Ханов ушёл из дома с сотрудником милиции?.. По её немощному телу тогда словно пробежал электрический импульс. Она уловила истерический тонкий голос матери, примирительный бас деда и ворчание бабушки, недовольные возгласы чужих людей. Прислушалась, но самого родного и такого успокаивающего голоса папы не дождалась. Между тем пробуждение принесло ей боль. Она ощущалась в правой руке, которую Алина с невероятным усилием поднесла к лицу. «Папа!» — попыталась крикнуть девочка, но с губ сорвался лишь шёпот. Тогда Алина самостоятельно повернула голову вбок и увидела рядом с кроватью на тумбочке стакан с водой. Она потянулась к нему, чтобы ещё раз ощутить острую боль в руке, подспудно понимая: это признак выздоровления! Она чувствует и управляет хоть какими-то частями своего тела!
Мама Алины, услышав звук разбитой посуды, вбежала в комнату с недовольным возгласом: «Ну что там ещё…» — и запнулась, увидев удивительную картину: Алина лежала на кровати и осмысленным взглядом рассматривала свои тонкие полупрозрачные кисти, выпростав их из-под одеяла…
«Мама умерла от онкологии в прошлом году, — сказала Алина Вильевна печально, закончив рассказ о своём чудесном пробуждении. — На самом деле я благодарна ей, папа. Эту сцену с разбитым стаканом она рассказывала каждому встречному, как заходила речь обо мне. Когда ты вдруг исчез, мама очень долго искала тебя. Мы искали… Даже подали в суд на участкового».
Потом настал черёд Виля рассказать невероятную историю своего путешествия во времени. Алина Вильевна выслушала его серьёзно и ни разу не усомнилась в сказанном, разве что слегка улыбнулась, когда узнала, где именно произошёл переход из восемьдесят четвёртого года в сегодня — в «храме потребления»! Она презирала бездумный «шопинг». Это слово Виль услышал впервые, как и множество других, которые прозвучали в ходе дальнейшей беседы: «удалёнка», «ай-ти-сфера», «программное обеспечение». Из всего этого он понял одно: его дочь — ценный работник, сотрудничает с многими крупными компаниями, в том числе в военной области.
Уснули они далеко за полночь. А ранним утром в комнате Алины уже светились мониторы и мерно шумели компьютеры. На кухне отца ждала яичница с ветчиной и чашка американо из кофемашины. Общение по душам они продолжили урывками, потому что Алина Вильевна постоянно отвлекалась на деловые разговоры по телефону. Чтобы не мешать дочери, Ханов решил сходить на могилу Софии. Она была похоронена на Арском кладбище, расположенном в получасе ходьбы от дома.
А вечером, освободившись от дел, Алина вызвалась проводить отца до площади Свободы. Виль протестовал, но она самостоятельно оделась и, выкатившись на лестничную площадку, вызвала подъёмник.
Казалось, надо было радоваться тому, что взрослая дочь уже не нуждается в отце, толкающем инвалидную коляску за её спиной, и уверенно передвигается сама на умном устройстве с удобными широкими шинами. «Могу ехать без подзарядки сорок-пятьдесят километров», — похвасталась Алина во дворе дома и лихо выписала на коляске круг около Виля. А он сделал над собой усилие, чтобы изобразить восторг.
продолжение следует