Совсем не поздняя московская осень, сбросив с себя прохладные одежды недолгих заморозков, нарядилась пылающим бабьим летом. Предчувствие скорых холодов выманило местных старушек из своих студёных жилищ во двор дома, доживающего свой век.
Как по команде, словно заранее договорившись, выходили они к подъезду, позабыв о своих бесконечных и неоконченных делах. Присаживались на скамейки возле подъезда, чтобы погреть свои старенькие косточки, да почесать ещё не затупившиеся языки.
— Слышь, Петровна, новость-то какая, — обратилась моложавая, довольно шустрая Лидия Антоновна к своей соседке с нижнего этажа.
— Ну, что стряслось-то? — прошепелявила одиноким жёлтым зубом тучная Петровна.
— Ну как что, — продолжила Лидия Антоновна.
— Сосед-то наш, писатель, тот, что полоумный, с седьмого этажа, преставился на днях.
— Да, ну, — охнула Петровна, а ведь совсем ещё не старый был мужчина.
— Ну, пусть земля ему будет пухом.
— Что ты ей-богу такое говоришь, его ж ещё не схоронили, — перекрестив себя, сказала набожная Лидия Антоновна.
— Вообще-то, он не полоумный, — вмешалась в разговор баба Лиза, приятная старушка с симпатичными ямочками на щеках.
***
— Добрый и весёлый был человек. Идёт, бывало, выпивши, всегда поздоровается, постоит с нами, расскажет что-нибудь хорошее, а то и анекдот какой. Сколько раз хохотали. И он смеялся всегда, весело и громко.
— Да, да, — хором согласились старушки.
Подсевшая к ним на скамейку некогда рыжеволосая Вера Тимофеевна вышла с внуком.
— А я что знаю, — сощурив свои и без того маленькие хитрые глазки, она вполголоса начала рассказывать…
— Бабуля, — заныл внук, не дав договорить Вере Тимофеевне.
Солнце припекало, на кустах вовсю щебетали обнаглевшие воробьи, наедая свои шеи.
— Бабушка, мне жарко, — опять захныкал малыш. — Иди ко мне, касатик, я тебе кофточку сниму.
Вера Тимофеевна аккуратно сложила кофточку у себя на коленях и продолжала, уже позабыв, о чём говорила.
— Катенька, вдова, вся исстрадалась, бедняжка, как убивается!
— Да, жалко её, — философски заметила баба Лиза.
— Катю жалко, одна осталась. Детки-то их кто куда разлетелись. Ничего, может, навещать будут?
— Поди, уж и внуки есть?
— Вроде есть?
— Есть, есть, — ответила Душа, всё это время наблюдавшая за происходящим возле дома.
— Хоть бы раз что доброе обо мне сказали, а то только и знали, что сплетни распускали…
***
У подъезда стояли люди в траурных одеждах.
Два прозаика: Сергей Боровой, давний приятель Алексея, и Саша Алмазов, который одним из первых заметил Алексея как интересного литератора и человека.
Вечно весёлая, хохотушка Эстрада Ангелова стояла поодаль, обливаясь слезами. Рядом более сдержанная Танечка Дёмина, строгая, но всегда справедливая, молчала и нервно курила сигарету за сигаретой.
— Спасибо вам, ребята, что пришли, — подумала Душа и заплакала…
Вскоре из дома вышла Катя с воспалёнными от слёз глазами. К ней подошёл Сергей Боровой, частенько бывавший у них, когда Алексей ещё был…
Эх, как они зажигали! А на день рождения Алексея приходили все. Тепло поздравляли его и устраивали шумный праздник. Веселью не было границ, дружно пели, читали свои стихи и прозу. Вино текло рекой…
Боровой по-дружески обнял Катю.
— Ты, Катюша, крепись.
— Всё, что Господь делает, — он выдержал короткую паузу и с глубоким вздохом продолжил, — лучше бы он не делал…
Уткнув голову в Серёжино плечо, Катя задрожала и еле слышно заплакала. Танечка с Эстрадой тоже подошли, обняли Катю и в три ведра стали обливать себя слезами…
***
— Скоро привезут, недавно звонили, — сказал кто-то из родни.
— Говорят, что принято от дома провожать в последний путь…
— Да, да, — нестройным хором закивали головами соседки-старушки.
Пришёл ритуальный автобус, вынесли гроб с телом покойного, установили на скамье.
Старушки запричитали то ли жалея безвременно ушедшего Алексея, то ли сокрушаясь тем, что через какое-то время вот так же кто-то будет стоять над ними.
Катя разрыдалась в голос. Серёжа Боровой стоял рядом, придерживая её за локоть, по его щекам лились слёзы. Эстрада и Танечка, уже не сдерживая себя, громко и безудержно плакали.
К гробу подбежала опоздавшая заплаканная Лидочка Явлинская — она всегда очень трепетно относилась к Алексею. Наклонившись над ним, взяла его за холодные руки и трижды нежно поцеловала в лоб.
— Пора…
К покойному подошёл печальный Серёжа Боровой, поцеловал его в холодные губы и тихо произнёс, — Алексей, дружище, вставай…
***
Комментарии
Посмотрел на фотку этих добродушных бабулек и почему-то вспомнил Долину)) Вы будете про Долину писать?
Простите, нет. Чего-то мне не охота тут писать. Поскольку без бустов никто ничего не увидит. а вылезать из кожи, мне неохота.
так и вижу, как Серёжа Боровой целует холодные губы и говорит "вставай" - это напомнило сцену из "Спящей красавицы" только наоборот 💀
чего только не увидишь во снах... Спасибо!
а меня вот смутила эта сцена с Катей и Серёжей - слишком театрально для сна, согласитесь? Обычно во сне эмоции приглушённые, а тут прямо опера 😅
У каждого свои сны... Простите, что смутил... Я не хотел... 😅
Ой, да не извиняйтесь, я просто реально удивилась. «У каждого свои» - это понятно, но мне кажется, в рассказе этот сон слишком похож на постановку, а не на естественный сон. Опера, да и только 😅
Я понимаю, что сон получился ярким. А что именно театрального? Диалоги? Описания? Или сам ход событий? Мне важно понять, чтобы в следующий раз писать и быть естественнее, никого не смущая. Спасибо за участие!
Ну я не знаю. Это можно ставить в театре, как пьесу, которая сразу завоюет популярность. Молодец! Спасибо!
Спасибо вам добрая вы моя душа! 😍😍😍