Салат из зелёной редьки: курьёз с запахом в электричке и неожиданный финал

Я тоже начал дышать. Но это не помогло. Запах был не просто резким — он был навязчивым, агрессивным и, как мне показалось, исходил откуда-то из-под нашего сиденья. Я подозрительно покосился на жену. Она сидела с видом человека, который ни в чём не виноват, и смотрела в окно на пролетавшие мимо платформы. Многие пассажиры медленно, но верно начинали вращать головами, как локаторы, и каждый следующий взгляд упирался в нас. Я чувствовал, как краснею, хотя совершенно точно знал, что это не я.

— Тань, — шепнул я, наклонившись к её уху, — ты чувствуешь? — Что? — она не обернулась, продолжая разглядывать летящие за окном пейзажи Подмосковья. — Запах. Как будто… кто-то обосрался, понимаешь? — Не понимаю, — отрезала она слишком быстро. Слишком уверенно.

Я замолчал. Через минуту мужик напротив, в дорогом пальто и с кожаным портфелем, громко высморкался в платок и демонстративно повертел головой. Его взгляд скользнул по нам и остановился на Тане. Я перехватил этот взгляд.

— Тань, — снова шепнул я, уже настойчивее, — что у тебя в сумке? — Обычные продукты. Я же говорила. — Там редька? Она промолчала. Это было хуже любого признания. — Таня! — Ну редька, — буркнула она, наконец повернувшись ко мне. — Я сделала салат. Хотела тётю Надю порадовать. Она любит.

— Ты сделала салат из зелёной редьки и забыла про него?! — Не кричи, — она сжала губы. — Я не забыла. Я просто… контейнер закрыла неплотно. Думала, проветрится. — Проветрится?! — я чуть не задохнулся от абсурда. — Таня, этот запах не проветривается. Он размножается!

Мужчина в пальто громко хмыкнул и отвернулся к окну. Девушка с наушниками сняла их и огляделась, будто искала источник канализационной аварии.

Ребёнок на соседнем сиденье, который до этого мирно жевал печенье, скривился и дёрнул мать за рукав:

— Мам, а чем здесь воняет? — Тише, Витя, — ответила мать, краснея. — Но воняет! — не унимался малыш. — Как дедушкины носки!

В вагоне несколько человек фыркнули, но никто не засмеялся. Тишина стала тягучей, как тот самый запах. Таня смотрела в свои руки, сжимая пакет так, будто от этого зависела её жизнь. Я видел, как у неё дрожит нижняя губа. Она хотела что-то сказать, но не могла.

Стыд, слёзы и хлеб, который не спас

— Таня, — сказал я уже мягче, — ты не могла положить туда хлеб? Ты же всегда кладёшь! — Я положила! — выпалила она, и в голосе её прорезалась обида. — Я положила кусок чёрного хлеба. Но он был слишком маленький. И я думала, что если завернуть в три пакета, то…

Запах, как истина, всегда найдёт выход.

— То запах не выйдет? — перебил я. — Таня, редька — это не котлета. Она не считается с пакетами. Она, как истина, всегда найдёт выход. — Ты издеваешься? — она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы. — Мне и так стыдно, а ты ещё… — Я не издеваюсь, — вздохнул я. — Я просто не знаю, как мы теперь выйдем из этого вагона живыми. — Мы выйдем на Львовской, осталось две остановки, — тихо сказала она. — Минут десять, потерпи.

— Десять минут рая, — усмехнулся я.

Мужик в пальто не выдержал. Он резко развернулся и глянул прямо на Таню.

— Извините, — произнёс он ледяным тоном. — У вас там яйца протухли? Или, простите, что-то другое?

Таня побледнела. Я перехватил инициативу:

— Редька, — сказал я громко. — Зелёная. Очень полезная. — А полезное не может так пахнуть, — отрезал мужик.

— Может, вспомните лекарства? — вмешалась вдруг девушка с наушниками. Она повернулась к нам всем корпусом. — Редька вообще жутко воняет, когда её трёшь. Мой дед её любил. Я всю квартиру проветривала потом.

— Ну вот видите, — обрадовался я. — Дедушка любил. Значит, полезно. — Дедушка умер от инфаркта, — спокойно добавила девушка. — Так что я бы не очень… — Господи, — простонала Таня и закрыла лицо руками. — Я больше никогда не буду делать салаты. Никогда. — Не надо, — сказал я. — Тётя Надя обидится. — Тётя Надя умерла бы от этого запаха раньше, чем попробовала, — выдохнула она.

Ребёнок снова дёрнул мать:

— Мам, а почему тётя плачет? — Потому что ей стыдно, Витя, — ответила мать. — Потому что она натёрла редьку, — терпеливо объяснила мать, хотя по голосу было слышно, что и она уже на пределе.

— А что такое редька? — Овощ. Похож на репку. Помнишь, я тебе сказку читала… Дедка за бабку… — А она всегда так воняет? — Не всегда, — перебил я, глядя на ребёнка. — Только когда её натрут. Но если добавить хлеб…

— Ты уже сказал про хлеб! — не выдержала Таня. — Я поняла. Я виновата. Я дура. Я забыла положить нормальный кусок. Я вообще забыла, что этот салат существует, пока не сели в электричку. Я вспомнила только когда ты сказал про запах. Я хотела выбросить, но ты не дал!

— А зачем выбрасывать? — удивился я. — Тётя Надя ждёт. — Она не дождётся этого салата! Она умрёт от запаха ещё на вокзале! — Не умрёт. Она крепкая. — Она аллергик! — На огурцы, — напомнил я. — А редьку она обожает. Ты сама говорила.

Таня замолчала. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг выдохнула:

— Ты прав. Я говорила. — И что теперь? — Теперь я хочу залезть в этот пакет и никогда не вылезать. — Не предлагай, — усмехнулся я. — Места мало.

И тут я открыл контейнер

Мужчина в пальто снова повернулся:

— Вы можете хотя бы закрыть это… это… — он показал на пакет пальцем. — Закрыто, — ответил я. — Откройте окно, — сказала девушка с наушниками. — В электричке нет форточек, — заметила мать ребёнка. — Есть, — возразил я. — Только они заклеены. — Замечательно, — процедил мужик. — Просто замечательно.

Таня медленно открыла пакет и заглянула внутрь. Запах ударил с новой силой. Я скосил глаза в сторону — соседи закашлялись. Кто-то сказал: «Ну всё, я выхожу на следующей». Кто-то засмеялся нервно. Ребёнок зажмурился и сказал:

— Мама, у меня теперь глаза пахнут. — Это невозможно, — ответила мать. — А у меня пахнут, — настаивал Витя.

И тогда я не выдержал. Я отодвинул Танину руку и сам вытащил контейнер. Пластиковый, прозрачный, с треснутой крышкой. Внутри — тёртая масса, масло, укроп и правда — маленький сухарик чёрного хлеба, который вообще не спасал.

— Ну и что, — сказал я громко, так, чтобы слышали все. — Это салат. Обычный салат. Витамины. В нём нет ничего плохого. Ну воняет. Кому плохо — зажмите нос.

— Вы издеваетесь? — возмутился мужик. — Нет, — ответил я. — Я предлагаю. Кто хочет попробовать? — С ума сошли, — фыркнула девушка с наушниками. — В нём — здоровье, — продолжал я. — Тётя Надя без него как без рук. — Кто такая тётя Надя? — спросил ребёнок. — Моя тётя. Она любит редьку, — ответила Таня. — А она тоже воняет? — Витя! — прикрикнула мать. — А что? — не унимался мальчик. — Если она её любит, значит, она тоже так пахнет?

Я засмеялся. Таня засмеялась следом — сначала нервно, потом искренне. Мужик в пальто возмущённо отвернулся к стене. Девушка с наушниками, глядя на нас, вдруг спросила:

— А можно рецепт? Я серьёзно. У меня сын витамины не ест. Может, если натереть… — Натрёшь — и он перестанет есть всё вообще, — перебила Таня. — Нет, — возразила девушка. — Он же не знает, как пахнет в сыром виде. Если добавить яблоко… — О, — Таня встрепенулась. — А вот это мысль! Я не пробовала с яблоком. Может, тогда слаще? — Сладкая редька? — уточнил я. — Это вообще законно? — Главное, чтоб пахло меньше, — вздохнула Таня.

Женщина с ребёнком тоже повернулась:

— А моя свекровь говорит, что если добавить сметану, то запах уходит. — Уходит? — переспросил я. — Ну, не уходит, — поправилась она. — Но становится как бы… съедобнее. — Боже, — мужик в пальто застонал и натянул воротник на лицо. — Вы обсуждаете это как гурманы. Это же катастрофа!

— Это еда, — ответила Таня, осмелев. — Обычная еда. Просто она… с характером. — С характером, — усмехнулся я. — Ты её не натирала, она тебя натирает.

Вагон загудел: объявили остановку «Гривно». Часть пассажиров вышла, но удивительно — осталось ещё много. Они остались, потому что запах уже перестал быть новостью. Он стал фоном. И на этом фоне кто-то слушал наш разговор, кто-то кивал, кто-то улыбался. Я достал из контейнера ложку (Таня всегда носила с собой на всякий случай), зачерпнул салат и громко, демонстративно положил в рот. Хруст разнёсся по вагону.

— Ничего, — сказал я. — Вкусно. Пряно. Остро. — Покажи, — попросила девушка.

Я протянул контейнер к ней. Она засомневалась, но взяла вторую ложку, которую я же и протянул.

— Ну… — она попробовала. — Странно. Но не противно. — Видишь! — обрадовалась Таня. — А хлеб куда? — спросила мать. — Хлеб — внутрь, чтобы запах впитывал, — объяснила Таня. — Не впитывает, — заметил я. — Зато душа спокойнее, — ответила она.

Финал: запах стал памятью

Мужик в пальто не выдержал, встал и ушёл в другой вагон. Перед уходом он оглянулся на нас и бросил коротко:

— Запомню этот запах. — Запомните, — сказал я ему вслед. — Это органика.

Остановка «Львовская». Мы вышли. И прямо на перроне, когда воздух ударил в лицо, я вдруг понял — я скучаю по той вони. В ней было что-то живое. Что-то, что нас объединило. Тётя Надя уже ждала у выхода, но глаза у неё слезились от запаха, когда она сказала:

— Ой, а вы мой любимый везёте? — Твой, твой, — улыбнулась Таня. — С хлебом? — С хлебом, — соврал я.

И мы пошли по асфальту, и я держал в руке визитку мужика в пальто — он, оказывается, был ресторатор и сунул её мне на выходе с одной фразой: «Это продаётся». Дома Таня сказала:

— Я больше не буду его брать в электричку. — Возьмём, — ответил я. — Только с большим куском хлеба. — Зачем? — Чтобы было что в рот положить, когда стыдно...

****

Она швырнула в меня подушку и рассмеялась. А за окном стемнело, и на столе остался лишь пустой контейнер, а рядом — корка чёрного хлеба...

Только память о поездке.